Для ребенка всегда начинают с малого. Детское сердце — нежное, хрупкое. Один неверный джоуль — и можно вызвать ожог миокарда, повредить больше, чем помочь.
БАМ!
Маленькое тело подпрыгнуло на кровати, как будто его ударило током… что, в общем-то, и произошло. На секунду на мониторе появилась прямая линия — асистолия. Сердце замерло. Потом — снова хаотичные, уродливые волны.
— Нет эффекта! — крикнула медсестра.
— Сто джоулей!
БАМ!
Снова подскок. Снова ничего. Пляска смерти на экране продолжалась.
— Двести!
— Илья Григорьевич, это уже много для ребенка! — крикнул Кашин.
— ДВЕСТИ, Я СКАЗАЛ!
Глава 8
БАМ!
Прямая линия. Секунда. Две. Три. Вечность.
И вдруг — острый, высокий пик. Потом еще один. Еще. Неровные, редкие, но свои. Настоящие.
— Есть ритм! — крикнул Кашин с таким облегчением, будто сам только что вынырнул из-под воды. — Синусовый! Редкий, но синусовый!
— Пульс?
— Есть! Слабый, нитевидный!
— Давление?
— Шестьдесят на тридцать пять!
Критически низкое. Почти несовместимое с жизнью. Но это лучше, чем ноль.
— Допамин! — скомандовал я. — Пять микрограмм на килограмм массы в минуту! Титровать по давлению! Целевое — хотя бы восемьдесят систолическое!
— Есть!
— И проверьте контур ЭКМО! Возможно, тромб!
Следующие двадцать минут были балансированием на лезвии ножа. Каждый параметр норовил сорваться обратно в красную зону. Давление прыгало как сумасшедшее. Сатурация падала, поднималась, снова падала. Пульс то замедлялся до опасных сорока, то разгонялся до ста восьмидесяти.
Как жонглирование горящими факелами над пороховой бочкой. Упусти один — и все полыхнет. Только вместо факелов — жизненные показатели. А вместо ожогов — смерть.
Но мы удержали. Медленно, мучительно, по одному параметру за раз — стабилизировали.
Когда на мониторе установились более-менее приемлемые цифры, я позволил себе выдохнуть. И только тогда заметил, что моя хирургическая рубашка насквозь мокрая от пота.
— Молодцы, — сказал я команде. — Отличная работа.
Но Кашин смотрел на меня с тем выражением, которое я слишком хорошо знал. Выражение лекаря, который должен сказать правду, какой бы страшной она ни была.
— Илья Григорьевич, — он отвел меня в сторону. — Это был последний резерв. Миокард истощен. Еще одна фибрилляция…
— Знаю, — перебил я.
Знаю. Детское сердце не резиновое. Оно билось на пределе двое суток. Боролось с вирусом, с гипоксией, с токсинами. И оно устало. Смертельно устало.
— Сколько он протянет?
Кашин посмотрел на мониторы, что-то быстро подсчитал в уме.
— При текущей динамике? Часов пять. Максимум — десять. Потом либо повторная фибрилляция, либо прогрессирующая сердечная недостаточность. В любом случае…