— И тогда он провел реальный синтез? — догадался я.

— Микросинтез. Два миллилитра, — подтвердила Кобрук. — Все компоненты в твоей последовательности, пропорции инвертированные, «Слезы феникса» добавлены в самом конце при температуре ровно тридцать семь градусов.

— Испытания?

— На зараженной новым штаммом лабораторной крысе, — ответил Серебряный. — Вирусная нагрузка десять в восьмой степени — гарантированно смертельная доза. Развитие заболевания было магически ускорено.

— Результат?

Кобрук подняла шприц к тусклому свету коридорной лампы. Жидкость внутри мягко переливалась, как жидкий опал.

— Через пять минут после инъекции вирусная нагрузка упала на девяносто процентов, — вместо неё сказал Серебряный. — Через десять — на девяносто девять. Крыса не только выжила — она пришла в себя! Начала есть!

Сработало. Черт возьми, сработало! Безумная теория старого параноика и молодого лекаря, пришедшего из другого мира, оказалась правдой! Так не бывает, но факт остается фактом.

— Но это крыса, — сказал я, заставляя себя мыслить трезво, отгоняя волну эйфории. — Не человек. Метаболизм другой, иммунная система…

— Знаем, — кивнула Кобрук.

— Но выбора нет, — покачал головой я. — Сын Шаповалова… Мишка умирает. Осталось максимум десять часов, я только что вытащил его. Еще один раз он не переживёт.

— Побочные эффекты абсолютно непредсказуемы, — со всей серьезностью сказал Серебряный. — Это может убить его быстрее, чем вирус. Анафилактический шок, цитокиновый взрыв, отказ почек…

— Или спасти, — жестко возразила Кобрук. — У нас нет времени на клинические испытания. Нет недель, даже дней. У нас остались часы.

Она сразу поняла всю серьезность ситуации. Мишка ей был близок. Он не раз приходил на работу к отцу и бывало Кобрук, у которой не было своих детей, с ним сидела.

Между верной смертью через десять часов и возможной смертью прямо сейчас не было разницы. Результат один. Русская рулетка, только вместо пули — экспериментальное, светящееся лекарство.

А вот и возможное спасение. И для меня, и для неё, выбор был очевиден. Только вот, что на это скажет сам Игорь Степанович.

— Нужно согласие родителей, — сказал я.

Это было последнее формальное препятствие.

Но когда меня оно останавливало? И все же, было бы лучше, чтобы Шаповалов сам принял это решение.

— Мать в истерике, — покачала головой Кобрук. — Я пыталась с ней говорить. Она кричит, что мы убийцы, что мы убьем ее ребенка экспериментами.

Понимаю ее. Страх матери сильнее любой логики. Она видит умирающего сына и боится, что мы ускорим неизбежный конец. Она не может принять рациональное решение в этом состоянии.