— Если я ошибаюсь, Мишка умрет.

— Если ты прав, он выживет. Фифти-фифти. Нормальные шансы для лекаря.

Для лекаря — да.

Для отца, ждущего в ста километрах, — нет.

Для шестилетнего мальчика, который хочет снова увидеть папу, — нет.

Для меня, взявшего на себя эту ответственность, — нет.

Телефон на столе взорвался звонком, как граната в тишине окопа. Номер реанимации. Мое сердце ухнуло куда-то вниз.

Мишка. Что-то с Мишкой. Плохое. Очень плохое, иначе бы не звонили.

— Слушаю! — я схватил трубку до второго гудка.

— Илья Григорьевич! — голос дежурной медсестры дрожал от едва сдерживаемой паники. — Мишка! У него фибрилляция! Лекарь Кашин просит срочно вас!

Я не помню, как вскочил. Не помню, как выбежал из кабинета. Помню только, что опрокинул кого-то в коридоре — кажется, санитарку с подносом лекарств — и не остановился, даже не обернулся. Грохот разбитого стекла и звон ампул остались далеко позади.

Фибрилляция желудочков. Сердце не бьется — оно дрожит как желе в предсмертной агонии. Кровь не циркулирует. Мозг без кислорода. Четыре минуты до необратимых изменений. Шесть — до смерти мозга.

Реанимация. Дверь. Я влетел внутрь, чуть не снеся косяк.

Организованный хаос профессионалов. Кашин, бледный, но сосредоточенный, склонился над маленьким телом, делая непрямой массаж сердца. Счет вслух, четкий, как метроном: «Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать!» Медсестра ритмично вдувала воздух через мешок Амбу. Вторая уже готовила препараты в шприцах. Третья не отрывала глаз от мониторов.

А на мониторах — хаотичная пляска смерти. Вместо нормального синусового ритма — беспорядочные, уродливые волны. ЧСС 350 — но это не пульс, это агония умирающей сердечной мышцы.

— Сколько? — рявкнул я, влетая в круг.

— Две минуты десять секунд! — ответил Кашин, не прерывая компрессий. Пот струился по его лицу, капая на пол. — Началось внезапно! Без предвестников!

— Адреналин?

— Ввели! Один миллиграмм внутривенно! Эффекта нет!

— Амиодарон?

— Тоже! Сто пятьдесят миллиграммов!

— Дефибриллятор!

— Готов!

Детские электроды. Маленькие, с ладонь взрослого. Для крошечной грудной клетки шестилетнего ребенка.

Мишка был таким маленьким на этой огромной реанимационной кровати. Как кукла. Бледная восковая кукла с растрепанными рыжими волосами. Только это не кукла.

Это ребенок. Сын человека, который доверил мне самое ценное, что у него было.

— Гель! — скомандовал я.

Медсестра быстро выдавила холодную прозрачную субстанцию на электроды.

— Заряд пятьдесят джоулей! Всем отойти!

Я прижал холодные металлические пластины к маленькой груди, готовый нажать на кнопки разряда.