— Просветите меня.

— Давайте проследим вашу безупречную логику, — сказал я. — Сегодня вы приходите к пациенту, который кричит от боли, у которого метастазы в костях, и предлагаете ему «героическую смерть». Он в агонии. Он согласится на что угодно, лишь бы это прекратилось. Это не добровольный выбор. Это эвтаназия под давлением невыносимых страданий. Он выбирает не спасение тысяч, он выбирает избавление для себя.

Серебряный молчал, внимательно слушая.

— Хорошо, — продолжил я, — допустим, это мы проглотили. Что будет на следующей неделе? Вы придете к пациенту с прогнозом в шесть месяцев. Он не в агонии. У него есть время. Он хочет дождаться свадьбы дочери. Увидеть, как родится внук. Провести последнее лето на даче. Но он знает, что болен. Знает, что «занимает койку». Он видит новости, где прославляют «героев нации». Он слышит шепот родственников, которые смотрят на него с надеждой… но не на выздоровление. А на его жертву. Вы не предлагаете ему выбор, Серебряный. Вы вручаете ему пистолет из чувства вины и говорите, что его долг — нажать на курок.

Я сделал еще шаг, почти упираясь в него.

— А дальше? Когда лекарства не будет хватать? Вы придете к человеку, которому остался год. Целый год жизни! А других больше не останется. Всех срочных вы уже убили. Он может работать, путешествовать, любить! Но его имя уже в вашем списке. И вот уже вся его жизнь превращается в ожидание «подвига». Каждый прожитый им день для себя будет считаться эгоизмом. Вы отнимете у него не просто год жизни. Вы отнимете у него право прожить этот год без чувства стыда за то, что он все еще дышит.

Я отступил, чувствуя, как дрожат руки от сдерживаемой ярости.

— Вот, что вы предлагаете на самом деле. Не «Проект Искупление». А государственный механизм по принуждению к самоубийству под предлогом высшего блага. Вы хотите, чтобы одни умирали ради других. Но никто не думает о тех, кто будет умирать.

Серебряный несколько секунд молчал, глядя на меня своими нечитаемыми глазами.

— Все именно так… — он медленно выпустил дым.

— И мой долг, Серебряный, — закончил я, и мой голос стал твердым как сталь, — моя единственная обязанность — бороться за всех и каждого. И за тех кому остался год, и за тех, кто болен стекляшкой. Моя работа — дать одним это время, а других вылечить. И мне по силам это сделать. Вот в чем разница между мной и вами. И поэтому я никогда не буду в этом участвовать.

Серебряный смотрел на меня долго, изучающе. Потом сделал шаг назад, как будто сдавался и кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду настаивать. Но не уезжайте из Москвы сразу.