У двери кто-то стоял.

Фигура в кожаных брюках. Анастасия Шелестова.

— Я знала, что вы вернетесь, целитель.

Ее голос был спокойным, уверенным. Голос человека, который всегда получает то, что хочет.

— Что вы здесь делаете в такой час?

— Жду вас. Нам нужно поговорить. Без свидетелей и протоколов. Откровенно.

Она шагнула ближе. Запах ее духов — тяжелых, французских, с нотками жасмина и еще чего-то… металла? — ударил в нос.

— О чем говорить? Я уже сказал свое мнение.

— О реальности, целитель Разумовский. О том, что ваш идеализм убивает людей.

Она закурила тонкую папиросу с длинным мундштуком. Дым поплыл в морозном воздухе, создавая причудливые, рваные узоры.

— Знаете, сколько человек умерло от «стекляшки», пока мы с вами вели эту милую беседу? Семьдесят три. Я проверила статистику перед выходом. Семьдесят три жизни за четыре часа. Только в Москве.

— Это не моя вина.

— Нет? — она выпустила струйку дыма мне прямо в лицо. — А чья? Вы могли бы уже сегодня начать работу над проектом. Могли бы спасти их. Но выбрали свою драгоценную, чистенькую мораль.

— Я выбрал не становиться убийцей.

— Вы уже убийца. Убийца по бездействию. Это тоже выбор, целитель.

Она открыла сумочку, достала изящную чековую книжку в кожаном переплете. Жест был отработанный, почти механический — так она, очевидно, решала все проблемы в своей жизни. Купить, продать, подкупить.

— Давайте начистоту. Сколько? Миллион? Два? Десять?

— Вы думаете, дело в деньгах?

— В конечном счете, все дело в деньгах. Или во власти, что, по сути, одно и то же. Хотите личную клинику? Будет. Собственную кафедру в Императорском университете? Запросто. Дворянский титул? Я могу это устроить. Графство, с землями и крепостными.

Крепостные. Империя отменила крепостное право на самом деле не так давно, но для таких, как она, простые люди, видимо, все еще оставались собственностью, активом, который можно купить или продать.

— Мне ничего не нужно от вас.

Ее глаза сузились. Они казались абсолютно черными, как два провала в бездну.

— Тогда чего вы хотите? Славы? Признания? Памятника при жизни?

— Я хочу остаться лекарем. А не палачом.

— О, какое благородство! — она театрально всплеснула руками, ее тонкая папироса чертила огненные узоры в воздухе. — Целитель Разумовский, последний рыцарь медицины! Хранитель священной клятвы!

Сарказм сочился из каждого слова, как гной из инфицированной раны.

Она бросила окурок на мокрый асфальт, с силой растерла его подошвой. Движение было резким, раздраженным.

— Вы ищете другой способ? Альтернативу? — в ее голосе появились новые, насмешливые нотки. — Что, если я скажу вам, что его нет? Что мы проверили все возможные варианты?