— И готовьте эритромассу! — продолжил я. — Много! Десять доз!

— Десять⁈ — ахнул Кашин.

— Будем вливать по мере разрушения! Это заместительная терапия! Если мы не можем остановить гемолиз, мы будем компенсировать потери!

Сизифов труд. Вливать свежую кровь, которая тут же будет разрушаться. Но это даст нам время. Часы. Может, даже дни.

Двадцать минут безумной, лихорадочной работы. Регулировка параметров аппарата, введение препаратов, подключение первого пакета с эритромассой. Показатели на мониторе медленно, с неохотой, но начали стабилизироваться.

— Сатурация? — спросил я, вытирая пот со лба рукавом халата.

— Восемьдесят пять. Держится, — доложил Кашин.

— Давление?

— Девяносто на шестьдесят. На дофамине.

Плохо. Но уже не катастрофа. Пока что.

— Илья Григорьевич, — Кашин посмотрел на меня со смесью надежды и животного страха. — Он выживет?

Что я мог ему сказать? Правду? Что у нас осталось максимум двое суток? Что аппарат ЭКМО из спасения превратился в изощренное орудие убийства? Что я не знаю, успею ли я найти все компоненты и синтезировать антидот?

— Если я найду лекарство — да, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Если нет… У нас есть сорок, максимум сорок восемь часов.

В палате повисла тишина. Тяжелая, вязкая, как воздух перед грозой.

— Следите за ним, — сказал я, поворачиваясь к выходу. — Любые, даже самые незначительные изменения — сразу же звоните. И готовьте еще эритромассы. Всю, что есть в больнице.

Я вышел в коридор. Нужно было звонить Шаповалову. Я вышел в коридор реанимационного отделения.

Достал телефон. На экране — три пропущенных от Вероники. Потом. Сначала — Шаповалов. Я набрал его номер. Гудок. Второй. Третий.

Возьми трубку. Пожалуйста. Мне нужно сказать тебе правду, пока у меня еще есть на это силы.

— Илья? — его голос был хриплым, невыспавшимся.

Он не спал.

— Игорь Степанович. У нас проблема.

В трубке повисла пауза. Я слышал его тяжелое, сдавленное дыхание.

— Мишка?

— С ним произошло осложнение. Серьезное.

— Насколько серьезное? — его голос стал резким, требовательным. — Не тяни, Разумовский, говори прямо!

Прямо. Он хочет правды. И он имеет на нее полное право. Его сын умирает.

— Вирус мутировал. Новый штамм начал атаковать эритроциты напрямую, разрушая их. Аппарат ЭКМО, который должен был его спасать, по какой-то причине стал катализатором этого процесса. Я стабилизировал ситуацию, но это временно.

— Что значит «временно»? Сколько у нас времени?

Вот он. Вопрос на миллион. Вопрос, на который не существует хорошего ответа.

— По самым оптимистичным расчетам — сорок восемь часов. Реально… думаю, ближе к сорока.