Но Лин с большим трудом удавалось сосредоточиться на тексте. Она постоянно возвращалась к мысли о том, что сидит в спальне наследника престола Кастеллана, наедине с ним. В комнате, где вырос принц, где вырос Кел. Интересно, как они вели себя, когда были детьми, размышляла она. Играли в «замки», сидя на ковре? Джозит и его друзья в свое время катались по полу и дрались, как щенки. А принц и его двойник так делали? Обсуждали ли они «службу» Кела, его отношение к навязанной ему роли Ловца Мечей или это стало частью их жизни и им не нужно было говорить об этом, как не нужно говорить о том, что наутро на востоке взойдет солнце?

На ночном столике лежали книги – Лин заметила их, когда мыла руки. Она с детства знала о существовании принца, но никогда не задумывалась о том, читает ли он книги. Значит, ему нравятся рассказы о путешествиях и приключенческие романы. Если он проснется, можно будет почитать ему вслух, подумала она. Чтение вслух успокаивало пациентов. Но он спал глубоким сном от усталости и снотворного; глазные яблоки быстро двигались под веками, перепачканными тушью.

Столько лет Лин ненавидела его. Он был для нее олицетворением монархии, и она не думала о нем как о живом человеке, который читает книги, который сжимает руки в кулаки, когда спит. У которого на плече веснушки. У которого поперек брови тонкая белая линия – шрам или родимое пятно? Чей рот утрачивает жестокое выражение во сне.

Лин спросила себя, ненавидит ли его по-прежнему, и решила, что до утра незачем думать об этом. Пока что он ее пациент, и она обязана следить за его самочувствием. Она не сомкнет глаз до тех пор, пока не закончится последняя ночная Стража.

Под утро Лин все-таки уснула, и во сне она была другим человеком. Она видела себя мужчиной, и этот мужчина поднимался на какую-то высокую гору.

Ветер и непогода давно разрушили тропу, остался лишь голый камень, неровный и растрескавшийся. Его ободранные ладони кровоточили, но он продолжал ползти в гору, потому что получил приказ короля и не мог вернуться с пустыми руками. Это означало смерть.

Он почти добрался до вершины, когда увидел вход в пещеру. Он вздохнул с облегчением. Пророчество говорило правду. Он опустился на четвереньки и забрался в темную дыру, не обращая внимания на жжение и боль в ранах, куда попадал песок и мелкие камешки.

Он не знал, долго ли полз по пещере, когда увидел это. Золотое сияние, такое сильное, что он невольно зажмурился и вскрикнул на языке Малгаси: «Hi nas visík!» И понял в этот миг, что ослеп, что никогда больше не увидит ничего, кроме этого света, этого золотого огня, но он не жалел об утраченном зрении, лишь протянул к нему руки…