У Павла Арсеньева ни хрена не осталось кроме преданного Тимофея. Но я — не Павел. Для меня все случившееся — второй шанс. Возможность жить без тяжелого багажа прошлого. Не хочу ее упустить.

Прислушался к своим внутренним ощущениям.

Скука… Скука, тоска смертная, которые последние десять лет меня изводили, они пропали… Наоборот, присутствует желание жить. Покосился в угол. Нет там никого. Ни Ваньки Косого ни Цыгана. Даже эти упыри отстали.

— Есть хочется, удержу нет, — Закончил свою мысль, глядя на Тимофея.

Он подтянул вещмешок. Достал еду. Протянул мне.

Я вгрызся в каменный сухарь зубами. Мусолил его и чувствовал, как с каждым куском возвращается ясность мышления. Тысяча девятьсот двадцатый год. Миграция в Китай. Да и черт с ним. Разберёмся.

Огляделся. Вот уж правда люди — те же звери. Животные инстинкты, мать их. Вот сейчас например. Вместо того, чтоб паниковать и рвать на башке волосы, пытаюсь оценить ситуацию. Включилась привычка выживать.

Мы находились в «теплушке». В таких вагонах только скот возить, а не людей.

Внутри ютилось тридцать, а может, и чуть больше, человек. Вдоль стен в два широких яруса шли грубые деревянные лежанки — нары. На них вповалку валялись люди, чемоданы, узлы и тюки.

В центре стояла ржавая железная печка-буржуйка, а рядом с ней — небольшая охапка дров. Печь эта была единственным источником тепла и жизни.

Сейчас вроде бы день. Или уже вечер? Я не понимал. Свет едва проникал через два крошечных заиндевелых окошка под потолком.

Некоторые пассажиры жгли «коптилки» — баночки с жиром и фитилем — или огарки свечей. Деревянные стены изнутри были покрыты толстым слоем «шубы» из инея.

Один из моих попутчиков уснул, прислонившись головой к стене. Его волосы примерзли к доскам. Соседи по нарам растолкали бедолагу. Мужик, громко выругался. Но не привычным матом. А как-то… интеллигентно. Затем попытался отодрать себя от стены.

Послышалась возня, охи-ахи, женские причитания и снова брань. Кое-как, но всё же удалось коллективно высвободить бедолагу из ледяного плена. На стене остался клок его волос.

— Осторожнее, Евгений Петрович, — жалобно запричитала сидящая рядом с ним женщина, плотно укутанная в шаль. — Так и менингит можно заработать. Стены-то такие… такие… — всхлипнула она и тут же тихо заплакала, приговаривая: — Боженька всемогущий, милостивый, сохрани нас, грешных…

В другом углу кто-то закашлял — надрывно, с бульканьем, будто выплевывая куски легких. Кто-то просто сидел молча, раскачиваясь, словно маятник. В общем, это явно не «голубой вагон» из сказки. Тут наоборот — тоска, уныние и отчаяние.