Толмач перевел. Суть я угадал верно. Карантин. Не положено. Транзитный сбор не уплачен.

Дети заревели. Женщина рухнула перед китайцами на колени. Глава семейства рявкнул на неё: мол, не позорься, встань немедленно! Но та не слышала — рыдала и умоляла.

Таможенника сцена не тронула. Лишь разозлила еще больше. Чинуша проорал что-то в ответ и швырнул бумаги прямо в лицо отцу семейства. Листки разлетелись по грязному полу. К столу уже спешил патруль с винтовками наперевес.

Очередь испуганно шарахнулась в стороны. Женщину рывком подняли на ноги, толкнули в спину, обозначая направление движения. Мужик зло плюнул под ноги, сжал кулаки, но против винтовок не попер. Подхватил узлы и потянул своих прочь. Прямо на мороз. В чумные бараки.

И вот спрашивается — кому стало легче от его упрямства? Только семью свою угробил. Дурак.

Их место тут же заняла чинная пара. Муж и жена в каракуле. Они молча положили документы, сверху — золотой портсигар. Писарь привычно смахнул рыжьё под стол. Глазом не моргнул.

Пропуски получены. Следующий.

Я зло скрипнул зубами. Суки… Сколько же наших здесь останется навсегда? Не жить. А просто навсегда. Их ведь даже не похоронят по-людски.

Однако надо смотреть на вещи адекватно. Всех спасти не получится. И без того впрягся за целый поезд. С этим хоть бы разобраться.

Мы двинулись по широкой лестнице на второй этаж. Когда-то это было пафосное место. Массивные дубовые перила, покрытые темным лаком, тяжелые кованые балясины, на стенах — остатки лепнины. Но сейчас былое величие утопало в тотальном, беспросветном сраче. Не знаю, как китайцы ухитрились загадить все настолько сильно. В любом случае, вышло у них это просто великолепно.

Углы были забиты мусором. Просто валялось кучами всякое дерьмо. На лепных головах ангелов — серая пыль и копоть, на ступенях — корка из замерзшей грязи, которую натащили тысячи солдатских сапог.

Мы прошли один пролёт и я заметил на межэтажной площадке зеркало. Огромное, в тяжелой дубовой раме, оно казалось здесь инородным предметом. Стекло было мутным, местами покрытым изморозью, снизу вверх его перечеркивала глубокая, уродливая трещина.

Я остановился. Стало до ужаса интересно рассмотреть свое новое тело.

Из отражения на меня смотрел чужак. Совсем молодой парень, излишне худой, болезненно бледный после тифа. Тонкое лицо, породистый прямой нос, темные волосы, зализанные назад. Вид — типичный утонченный аристократ, который должен загнуться от первого же пинка судьбы или упасть в обморок от грубого слова.

А вот взгляд был моим. Тяжелый, холодный, пронзительный. Я оскалился зеркалу, подмигнул, затем поспешил догнать лейтенанта.