Мы прошли еще один пролёт и уперлись в массивные двери с охраной. У входа застыли двое часовых с винтовками. Губы синие, носы красные — замерзли на сквозняке, бедолаги.

Лейтенант что-то отрывисто пролаял им на своем. Нас пропустили внутрь. Солдаты, что сопровождали проверяющего, остались ждать за дверью.

Мы вошли в тамбур. Небольшое помещение. Дальше — еще одна дверь.

Лейтенант внезапно остановился. Он начал старательно, с остервенением оттирать подошвы своих сапог о расстеленный перед входом ковровый половик. Закончил, требовательно посмотрел на меня. Посыл был ясен без слов.

Я едва заметно усмехнулся. Демонстративно, с издевательской ленцой, пару раз шаркнул подошвами своих хромовых сапог по ворсу. Офицер нахмурился, зыркнул на меня недовольно, но промолчал. Толкнул дверь, двинулся вперед.

Я переступил порог вслед за ним и слегка прибалдел. Мир сразу изменился. Здесь не было ни собачьего мороза, ни уличной грязи, ни стонов беженцев. Широкий, по-настоящему царский коридор был обставлен мебелью, конфискованной у российской администрации КВЖД. Изящные банкетки, обитые зеленым бархатом, столики на гнутых ножках, фикусы в кадках.

У самой дальней двери, ведущей в кабинет полковника Ли, замерла пара гвардейцев. Даже они выглядели презентабельно. Не то, что солдаты на улице.

Форма из качественного сукна подогнана идеально. Ремни перекрещиваются на груди, сапоги — идеально чистые. У каждого на поясе висела тяжелая деревянная кобура — приклад с немецким «Маузером». Элита, мать их так.

Мой провожатый вдруг откровенно занервничал. Он быстро скинул портупею, положил её на банкетку. Затем, к моему удивлению, вытащил из кармана чистый платок и, согнувшись в три погибели, принялся до блеска натирать свои сапоги.

В голове мелькнула дурная мысль — не подсунуть ли ему свои? Но я, естественно, порывы своей души сдержал и глумится над китайчонком не стал. Его и так плющит со страшной силой, бедолагу. Он, похоже, боится этого Ли просто до трясучки.

Лейтенант закончил с обувью, огладил форму, нервно проверил каждую складку. Туго перетянул ремень, выравнивая пряжку точно по центру живота.

Только после этого подошел к дверям и коротко переговорил с одним из гвардейцев. Тот, сохранив на лице надменное каменное выражение, осторожно постучал в дубовую створку. Звук был определенный, ритмичный — явно кодовый. Дверь приоткрылась.

— Ждать! — бросил мне через плечо лейтенант.

Он внезапно стал очень бледным. Глубоко вздохнул, будто перед прыжком в ледяную воду, и стремительно перешагнул порог. Дверь захлопнулась.