Не находила.

Не находила она их и на семейных собраниях, где другие женщины не были способны ни понять, ни принять её боли. Потому что Алиса жила на границе двух миров. Мира мужчин, и мира женщин. Она чувствовала их оба. Но везде оказывалась чужой. И только в одной месте, на краткий период такой долгой жизни, она ощутила радость.

В светлой квартире, в которой окна, к сожалению, выходили не на набережную, а во двор. Просыпаясь утром от улыбки Ильдара Налимова, кутаясь в его тепло и нежность, ощущая себя, как в детстве, когда впереди еще столько чудес.

Арди частично понимал её. Он уже видел такое. В отражении луж пещеры Эргара, когда проснулся там, один, холодный и мокрый, а в памяти все не исчезали картины горящего Эвергейла и лежавшего среди пламени, бездыханного тела.

Он понимал Алису.

Понимал, что она видела избавление только во сне. Но не могла уснуть. А если и засыпала, то часто пробуждалась от собственного крика и слез. И раз за разом в неё закрадывалась мысль о том, что если бы только не проснуться, лишь бы завтра так и не наступило, хоть бы сон никогда не заканчивался…

И виновником в том, что ей не удалось заснуть, оказался Ард. Вот они и направила сосредоточила на нем все ту тьму, что съедала её заживо.

— Не смотри на меня так, будто ты все знаешь! — прикрикнула Алиса и, выронив скальпель, замахнулась, чтобы ударить, но так и не смогла.

Она не видела в нем ни Первородного, ни человека. Только того, кто не дал ей уснуть и того, кто стал свидетелем последних мгновений жизни её любимого человека.

Милар не ошибся с названием «Кукловоды». Они действительно играли их судьбами сродни детскому театру.

— Церковь, где Дин с Пламеной праздновали свадьбу…

— Заткнись… — с бессильной злобой произнесла капрал.

— … там хороший священник, Алиса…

— Да заткнись же ты, — постепенно её голос, как и взгляд, затухал и из него пропадали всякие эмоции.

— … сходи к нему. Поговори.

— Я не хочу ни с кем разговаривать, капрал, — и тон Ровневой вновь зазвучал так же безжизненно, как и те трупы, которых она вскрывала на стальных столах лаборатории. — Я просто хочу кого-то ненавидеть, понимаешь? Кого-то винить. Чтобы какая-нибудь мразь была ответственна за… — она схватилась за грудь и, наматывая одежду на кулак, будто задыхаясь, захрипела. — За все. Понимаешь. Понимаешь⁈

Арди, наверное, понимал.

Но еще лучше он понимал, что даже если сильно захочет, то не сможет подобрать нужных слов. Потому что не умел. Это ведь, как правильно заметил Милар, не вычисления печатей, а людские души. Их не измеришь, не разложишь на множители, не составишь уравнения и функций.