Ардан приоткрыл дверь и, минуя пролет технического этажа, спустился к первому (на деле — последнему ) жилому этажу. Запах, притаившийся на поручнях, застывший на ступенях, потемневших от въевшейся пыли, вел его ниже. Арди, все так же босиком, не издавая ни единого звука, спускался все ниже.

Этаж за этажом, оставляя за спиной мутные стекла, он шел по следу запаха. Тот вел его все ниже и ниже, пока, игривой куницей, не юркнул за дверь, ведущую на десятый этаж. Арди, остановившись около деревянной створки, приложился ухом к щели между наличником и полотном.

Прикрыв глаза, охотник сосредоточился на слухе и обонянии. Те рисовали ему размытые, неясные картины. Как если бы кто-то вместо того, чтобы писать на холсте масляными красками, принялся работать сильно разбавленной водой акварелью. До такого состояния, когда уже не разберешь никаких четких деталей.

Но туманных образов охотнику было вполне достаточно.

Вот, в большой гостиной, женщина средних лет с крепким запахом духов, обнимая детей разного возраста, стояла спиной у обогревателя.

— Сходи проверь! — громко, но не срываясь на крик, повторяла она. — Что там такое, Ганимед? Проверь! Ты что, не мужчина?

— Та заткнись ты, — стоя у открытого окна, цедил мужчина. — Вдруг там снова бомбисты…

Ардан оставил беспокойную семью и мысленно «побежал» дальше. А вот уже другая сцена. Издавая ритмичные, глубокие и сдавленные вздохи, немолодой мужчина и едва получившая документы девушка, накрытые несвежим постельным бельем, не замечали мир вокруг себя.

Ард встрепенулся и продолжил свой «бег». В размытых очертаниях плохой акварели он видел самых разных людей. Кто-то, испуганно сжимая родных, с опаской прятался от окон и дверей. Другие доставали железо, запрятанное так далеко и глубоко, что становилось понятно — им не только не пользовались, но и не собирались пользоваться и впредь.

Порой попадались пустые помещения или те, в которых жили слишком молодые или слишком наивные, чтобы отвлекаться на такие пустяки, как вой сирен и толпы вооруженных людей на одной из двух главных улиц Империи.

Он все «бежал» и «бежал», пока, наконец, не обнаружил искомое.

Туманный силуэт, пришедший, скорее, из памяти, чем из образов, принесенных ему запахами и звуками, встал за спиной женщины, встречавшей закат своей… женственности. Уже скоро наступит тот час, когда она больше не сможет родить дитя.

— Не шевелись, старуха, — шипел «Чахотка». — Не шевелись, если не хочешь, чтобы кто-то еще пострадал.

«Доска», шаркая ногами, матерился над свежей кровью.

— Проклятый старик… ну кто тебя просил геройствовать… — у его ботинок растекалась вязкая лужа, и раздавались сдавленные хрипы пожилого мужчины.