— … проверка, раз, два, три, проверка… Ард, ты меня слышишь? Раз, два…

Голос Джона Бролида, негромкий, чуть дрожащий, с характерной хрипотцой, звучал отовсюду. Не из одной точки, не из двух, а отовсюду — со стен, с трибун, даже словно из воздуха. Все Хранилища воспроизводили его одновременно, и звук не двоился, не расслаивался, и не гудел. Он просто… звучал. Ровный, чистый, будто Джон стоял не в сотнях метров на земле Арены, а прямо здесь, в каморке, рядом с Ардом.

— … если ты меня слышишь, дай знак, потому что я себя слышу, Ард! О Свет! Я себя слышу! Вечные Ангелы, я себя слышу!

Ард выпустил еще одну россыпь «Искр». И позволил себе улыбнуться.

* * *

Двадцать тысяч человек. Они заполнили трибуны от первого ряда до последнего, и Арена, привыкшая за полвека к тишине и пустоте, вздрогнула и ожила, как старик, которого растолкали от долгого сна. Лей-фонари, расставленные по периметру, заливали чашу мягким золотистым светом, и в этом свете двадцать тысяч лиц выглядели такими теплыми. Наполненными жизнью в ее самом ярком проявлении. Будто подсвеченные изнутри.

Вечерний воздух неподвижной вуалью опустился на головы и плечи зрителей. Ни пока еще промозглого ветра, цеплявшегося за остатки зимы, отказываясь признавать приближающуюся весну. Ни тумана — глашатая тающих льдов. И над Ареной, в темно-синем небе, зажглись первые звезды. Они даже сияли. Где-то там. По ту сторону непроглядного мрака, вызванного световым загрязнением сияющей Метрополии.

А внизу, на сцене — круглой деревянной площадке, выстроенной плотниками Джона за неделю, — кружилась Тесс.

В зеленом платье. Длинном, струящемся жидким изумрудом, с открытыми плечами и высоким разрезом, из-под которого мелькала белая кожа, когда Тесс двигалась. Ее волосы — темно-рыжие, будто выкованные из меди — были убраны в высокую прическу, открывая шею и тонкие ключицы. А на самой шее тонкая цепочка с кулоном, который Ард подарил ей за пару дней до концерта. Кулон блестел в свете фонарей, и казалось, что на груди у Тесс горит маленькая звезда. Единственная на всем погасшем небосклоне.

За ней, полукругом, расположились ее друзья-музыканты. Они играли и звук плыл над Ареной. Плыл, а не летел рассерженным ястребом, не бил копытом безумной лошади, и не грохотал двигателем казенного «Деркса». Именно плыл. Каждая нота добиралась до последнего ряда с той же нежностью, с которой покидала струну или саксофон.

Тесс пела.

О Кошке.

И двадцать тысяч человек замерли. Ни шепота, ни кашля, ни шороха. Только голос Тесс — чистый, глубокий, с той едва уловимой хрипотцой на нижних нотах, которая делала его таким живым и настоящим. Ее Голос поднимался к небу и возвращался обратно, отраженный спрятанной в Хранилищах магией, и каждый человек на каждом ряду слышал его так, будто Тесс пела только для него.