Проскользив шинами по мокрому асфальту, тойота останавливается перед нашим жилым комплексом, и я стараюсь как можно скорее выбраться наружу, чтобы увеличить разделяющее нас с отличником расстояние. Потому что, во-первых, в салоне мне становится трудно дышать, а, во-вторых, я не умею отшивать людей и в подробностях объяснять им, почему «нет», «не сегодня» и вообще «никогда».

— Ален, ты забыла, — выскакивает из автомобиля Миша и попадает в лужу своими светло-бежевыми мокасинами, промокающими в один миг. Но парню все равно, он настойчиво тянет мне букет, и я, чертыхаясь, принимаю повесившие головы лилии, боясь обидеть Мельникова с его благородными намерениями.

Выбросить ни в чем не повинные цветы в ближайшую к подъезду урну не позволяет совесть, а еще железобетонная уверенность, что отличник полирует пристальным взором мою спину. Так что я ныряю в светлый холл первого этажа, захлопывая за собой дверь, и передариваю презент охраняющей наш покой тете Зине.

А в квартире у Филатова пусто и темно, только на холодильнике висит придавленная круглым красным магнитом записка. Сообщающая, что Агата Павловна убыла к своей подружке Лидке и вернется не раньше завтрашнего вечера. Написанный же заглавными буквами постскриптум просит нас с Иваном «шалить, не громко и качественно». И я не знаю, то ли плакать, то ли смеяться от таких непрозрачных намеков.

За окном из прохудившегося неба все так же льет неистовый дождь, барабанит крупными каплями по стеклу, и я, решив скоротать время до прихода соседа, запираюсь в ванной комнате. Погружаюсь в горячую воду с высокой пенной шапкой по подбородок и мурлыкаю услышанную на радио песню с лишенными смысла словами, но веселым мотивом.

Вдоволь нанежившись в приятном тепле, я пропускаю звук открывающегося замка, выхожу в коридор в одном полотенце и резко торможу, натыкаясь на нечитаемый взгляд стремительно темнеющих карих глаз. И я не могу пошевелиться, цепенея и впитывая чужое восхищение, граничащее с чудовищной жаждой. Которые толкают меня в Ванькины распахнутые объятья и затмевают и доводы рассудка, и жалкие нормы морали, которыми я и без того не слишком сильно обременена.

От Филатова пахнет грозой и свежестью, а еще моим любимым сандаловым ароматом. И я первая тянусь за поцелуем, не желая думать ни о последствиях, ни об обязательствах, ни о не прозвучавших обещаниях. Путаюсь в скатившемся по телу и упавшем на пол полотенце и больше не ощущаю земли под ногами, потому что Иван подхватывает меня на руки и несет в спальню, где нам точно больше никто не помешает.