Смотрю в зеркало. Скула, шрам, пирсинг в брови. Синяки под глазами не от Виталика, а от бессонницы, и бессонница у меня по её вине. Когда сплю один, просыпаюсь с её запахом в голове и с членом в руке.

Стискиваю челюсть. В зеркале ходят желваки. Хватит.

Спускаюсь во двор. Мотоцикл сегодня стоит, Марат прислал водителя, чёрный «Мерседес» у арки. Сажусь назад, Руслан уже внутри, тоже в костюме, и нервничает: колено дёргается, пальцы барабанят по бедру.

— Расслабься.

— Ильяс не Ковальчук, Эл. Это другой уровень.

— Уровень это Маратова забота. Моя работа стоять и молчать.

Руслан сглатывает. Он знает, что стоит за этой формулировкой.

Ресторан на Патриарших не из тех, куда ходят за едой, а из тех, куда ходят, чтобы их там видели. Мрамор, приглушённый свет, официанты с лицами, на которых ничего не написано и не будет написано, что бы за этими столами ни происходило. Марат уже сидит, седой и прямой, в костюме, который стоит дороже, чем моя квартира за год. Рядом Ильяс, маленький и сухой, лет шестидесяти, тонкие пальцы, золотые запонки, и глаза неподвижные и холодные, как у ящерицы.

Сажусь справа от Марата, Руслан слева. Мы мебель. Дорогая опасная мебель, которую берут с собой на переговоры.

Ильяс смотрит на меня. Задерживается на костяшках, на татуировках, на шраме.

— Новый? — уточняет он у Марата, кивнув в мою сторону.

— Давний, — отвечает Марат. — Лучший.

Ильяс кивает. Дальше идёт разговор о деньгах, о территории и о вещах, которые я не запоминаю, потому что запоминать их не входит в мои обязанности, а входит в мои риски. Моя работа сидеть так, чтобы Ильясовы люди у стены за его спиной понимали простую арифметику: если что-то пойдёт не по плану, я встану раньше, чем они дотянутся до кобуры.

Сорок минут. Марат улыбается, Ильяс кивает, они жмут руки.

В машине Марат протягивает конверт. Не считаю, потому что знаю, что там ровно столько, сколько сказано. Марат не обманывает, и это не доброта, а бизнес-модель: он платит честно, поэтому от него не уходят.

Я не ухожу, потому что мне некуда.

Руслан выдыхает, когда машина отъезжает.

— Я думал, он будет…

— Что?

— Сложнее.

— Он был сложный. Ты просто не заметил.

Руслан смотрит на меня, я не объясняю. Ильяс трижды за встречу посмотрел на мои руки и один раз мне в глаза, и отвёл первым, и это единственное, что имело значение за весь вечер. Моя работа быть настолько очевидной угрозой, чтобы её не пришлось демонстрировать в полную силу, и сегодня я с этим справился.

Машина высаживает меня у дома. Одиннадцать вечера. Поднимаю голову.

Штора задёрнута.

По краям пробивается тёплый рыжий свет, но само окно закрыто наглухо, ни силуэта, ни кружки на подоконнике. Я стою во дворе в костюме за двадцать тысяч и разглядываю занавеску, как идиот, и первая версия у меня простая: она обиделась из-за замка. Вторая сложнее: она не обиделась, а показывает, что умеет закрываться, раз я умею вскрывать. Обе мне не нравятся, и обе я обдумываю, пока поднимаюсь по лестнице.