По-хорошему отправить бы его в больницу, подлечиться. Да только я понимал, что он не захочет. Что решит отправиться со мной, чтобы вызволить жену, которую только недавно снова обрел. Я понимал Степаныча и поступил бы на его месте точно так же: отправился вызволять близких, несмотря ни на какие раны.

Лицо старика приобрело решительное выражение. Было видно, что он силой воли отбросил мысли о боли, которой ныло сейчас все его тело. Потом проговорил:

— С тобой. Я еду с тобой, Витя.

— Хорошо, — я кивнул.

— А я? А меня? — Вклинился Нойзман. — Меня надо в больницу… Мне плохо…

Я опустился. Схватил американца за одежду.

— Вставай, — приказал я и потянул его подняться.

Тот торопливо встал на ноги, испуганно уставился на меня.

— У меня серьезные травмы… Мне нужна медицинская помощь… — запричитал он.

— Ничего, падла. Потерпишь.

Испуг, бившийся в глазах американца, смешался с настоящим удивлением.

— Но… Ты ведь обещал, что отвезешь меня в больницу!

Я глянул на него исподлобья.

— Ну вот и ощути на своей шкуре, каково это, когда тебя бьют твоим же оружием — ложью.

Просто так американца отпускать было нельзя. Отдам его в больницу сегодня, а утром меня просто возьмут менты. Я почти уверен, что он побежит в милицию писать заявление. А с его связями и деньгами мне сложно будет отбрехаться.

Нойзман просто наплетет в три короба что-нибудь о том, что я хотел похитить его ради денег. Что вся Оборона — это не что иное, как ОПГ, кошмарящяя его комбинат. Можно было отдать амера черемушкинским, но это значило сразу подписать ему смертный приговор. Я не думал, что это разумно, учитывая его высокий пост на комбинате. У руководства холдинга точно будут вопросы по этому поводу. Так что, что делать с амером мне еще предстояло придумать.

Пацаны Кулыма докинули нас до конторы, и я, попросив у Жижи ствол, пересел в Пассат.

— На вот, — бандит протянул мне свою Биретту и два полных магазина патронов. — Только не потеряй, Витя. Штука дорогая, я такую давно хотел и еле нашел. Со штатов мне привезли.

После, мы отчалили за город. Раненного Нойзмана я затолкал в багажник. Степаныч же сел на соседнее пассажирское.

— Хреново выглядишь, — сказал я старику, когда мы покинули Армавир. — Как себя чувствуешь?

— Так как будто в меня двухтонный джип въехал, — проговорил он в ответ.

Степаныч постоянно кривился от боли и ерзал на сидении, пытаясь найти удобное для болевшей спины положение.

К тому же его рассеченный лоб кровоточил. Раны никак не унимались, кровь продолжала бежать по лицу и почти не останавливалась. Даже когда я дал ему какую-то тряпку из салона, это не помогло. Старик был бледен.