— Послушайте, я понимаю, что у немцев плохо с фантазией, но попробуйте представить, что мой русский, если можно так выразиться, подопечный сейчас проберется в ставку и освободит вашего подопечного. Только представьте себе это.

— Это невозможно. Вы несете чушь. Одному человеку это не под силу.

— Ну хорошо. Если бы ваши люди по-прежнему охраняли ваш объект, я бы тоже был в этом уверен. Но ведь вы сдали свой пост в ставке русским, как я понимаю? Я догадываюсь, как вы относитесь, к нам, французам, но я знаю также, как вы относитесь к русским. Положа руку на сердце, признайтесь, разве можно быть уверенным, что русские, с присущей им глупостью и небрежностью окажутся столько же надежными как ваши люди?

— Это не моя забота. Я исполнил свою задачу.

— Если вдруг, ну предположим, ваш русский сбежит из ставки вместе с моим, как вы думаете будет расценен начальством ваш отказ помочь мне?

Сигара в его руке дрогнула. Он рывком встал, также рывком приблизился, а затем в лоб Лазоверта ткнулся ствол револьвера. И по тому, как ровно он двигался, по его абсолютно остекленевшим глазам Станислав Сергеевич вдруг с холодным ужасом осознал, что Задорожный пьян. И не просто пьян, а пьян мертвецки.

— Скажите мне что-нибудь, что убедит меня не разносить прямо сейчас вашу голову? — тихо спросил он.

Лазоверт был не в силах не то, чтобы говорить, он боялся шевельнуться. В мыслях ужом извивался вопрос «Начальнику станции вы уже разнесли череп?», но Станислав Сергеевич благоразумно хранил молчание.

— Правильный ответ, господин Лазоверт. Единственно правильный. Вы только что выиграли главный приз в своей жизни, собственно, свою жизнь.

Револьвер исчез, и Задорожный вернулся на место. Снова закинул ноги на стол, снова, как ни в чем не бывало затянулся сигарой. Лазоверт судорожно сглотнул, расстегнул ворот рубашки. В помещении было очень жарко и душно.

— Правильно я понимаю, — решился спросить Лазоверт, — что людей вы мне не дадите?

Задорожный усмехнулся и стал подниматься, то ли чтобы показать, что разговор окончен, то ли чтобы все-таки пристрелить француза, но в дверь забарабанили. А затем, не дожидаясь приглашения, на пороге появился запыхавшийся Коссиховский с белым как снег лицом.

— Филипп Львович! — выдохнул он. — Там…

— Что⁈

— Я вышел покурить… Прогулялся немного, а потом смотрю… Он! Идет сюда!

На лице Коссиховского появилась идиотская улыбка.

— Кто идет⁈

— Он! Он идет к поезду… Я не понимаю… Он же…

— Да кто, черт возьми, там идет⁈

Задорожный в ярости встряхнул мичмана за плечи. А Лазоверт вдруг разразился беззвучным хохотом. Он понял, с чем пришел мичман и, глядя не перекошенное лицо Задорожного, испытал неописуемое удовлетворение.