— Я, по-вашему, похож на шутника? — в тон ему ответил Келлер. — Вы же не мальчик, Николай Иванович, перестаньте валять дурака, посмотрите на меня внимательно. Я похож на шутника? Или на боевика? На эсера или анархиста?

— Не знаю я, на кого вы похожи! — взорвался Николай Иванович, стукнув ладонями по столу. — Я тут не для того, чтобы в гляделки и догадки играть! Сейчас начальство придет, вот и будете с ним выяснять! Я человечек маленький, и дело мое маленькое — дождаться начальника. А вы бы лучше помалкивали, от греха подальше.

Келлер не рассчитывал, что ему поверят, но, слава богу, жандармы хотя бы встревожились, стали нащупывать на поясах кобуры с оружием. И хотя Владимир Федорович сильно сомневался, что эти двое смогут оказать хоть сколько-нибудь достойное сопротивление, но хоть что-то да сделают. А там уже как карта ляжет.

Дверь распахнулась, впустив облако снежинок, через порог переступил невысокий мужчина в бекеше с погонами ротмистра. Лет сорока пяти с виду, полноватый, с небольшими, слегка заснеженными усиками. Махнул рукой вытянувшимся жандармам, снял фуражку, обнажив совершенно лысый череп.

— Ну и морозец, черт возьми! — бросил он — Вольно уже, вольно!

Пока он топал ногами, отряхивая снег, очищал одежду, растирал уши, его взгляд как вцепился в Келлера, так и не отпускал до тех пор, пока он не уселся за стол, из-за которого немедленно выскочил Николай Иванович. Тут только Орловский отвлекся, брезгливо покосился на стол, потыкал пальцем в жирное пятно. Старший унтер тотчас же извлек откуда-то тряпицу, попробовал оттереть столешницу.

— Ладно вам, Николай Иванович, раньше надо было. И вообще, этому столу, как и вам, впрочем, давно уже на пенсию пора.

Ротмистр тяжко вздохнул. Пенсию ждал и он сам. Но в отличие от Николая Ивановича, ему еще предстояло тянуть лямку государевой службы лет десять. Если, конечно, он рассчитывал на «полный оклад». Иногда, когда особенно припекало, хотелось уйти немедля, в конце концов он бы прожил и на две трети.

А припекало — после кровопролитий девятьсот пятого года — довольно часто. Ротмистр хорошо помнил, когда впервые захотел уйти — в августе девятьсот шестого. Когда одна за другой пришли вести об убийстве двух блестящих русских офицеров. Вначале — об убийстве командира лейб-гвардии Семеновского полка генерал-майора Мина Георгия Александровича, буквально спасшего Москву от кровавой вакханалии декабрьского бунта, и получившего через полгода четыре пули в спину.

Затем, тогда же в августе — о гибели подполковника Отдельного корпуса жандармов Николая Антоновича Грибоедова, внука того самого Грибоедова, приложившего немало усилий для подавления мятежа еврейских анархистов в Белостоке весной-летом девятьсот шестого года. Уже получивший новое назначение в Царицын, подполковник оставался в Белостоке до полного подавления «еврейской революции», и только затем, по дороге на новое место службы был убит в Гродно пулей в затылок.