— Вы там, в ваших сугробах, еще копошитесь, суетитесь, сопротивляетесь. Но все тщетно, полковник. Судьба неотвратима. Вы обречены так или иначе.

— Не рано хороните?

Лазоверт покачал головой.

— Нет, не рано… После войны с японцами все у вас пошло под откос. Разве не так? Проиграли войну, и кому? Два года не могли прекратить беспорядки по всей стране. Думаю, тогда, в тысяча девятьсот пятом, Фортуна была с вами в последний раз.

— Ничего, авось и сейчас выкрутимся.

— Да-да, конечно же, авось этот ваш… Был этот ваш авось, был, признаю, да и он весь вышел. Ничего не осталось у вас за душой, ничегошеньки. Остались вы одни перед всем миром, полковник, совершенно одни. Стоите голые, в слезах, в соплях, да в рубище. Как дикарям, впрочем, и положено.

Келлер устало поморщился. Пафосная речь француза раздражала. Не столько своим содержанием, хотя и этим тоже, сколько своими надменно-снисходительными интонациями. Взять бы сейчас портсигар в руки, да и закатать ему как следует… Или Лазоверт делает это нарочно? Провоцирует, гнида французская?

— Вы, если намерены пристрелить, — процедил Келлер, — стреляйте, если нет, дайте папиросу. Иначе слова больше не скажу.

Лазоверт нарочито шумно вздохнул.

— Ну что с вами делать? Хорошо, если дадите слово…

— Слово офицера.

Станислав Сергеевич двинул по столу портсигар и зажигалку. Келлер размял папиросу, закурил, с наслаждением затянулся. «Крысы» в затылке взвыли было, да и затихли понемногу.

— Вас, полковник, должны были убрать еще в Царицыне. Но вы выжили, и даже отпустили одного. Вот этого я никогда не мог понять. Его надо было убить. Просто надо. А вы взяли и отпустили. Да и сейчас. Вы дали слово не бежать пока курите, сидите смирно. А ведь это все, как бы это сказать — ну, непрофессионально.

— Может это у вас так заведено. А я не убиваю без особой нужды. И я привык всегда держать слово.

— Вот об этом я и говорю, а вы даже не понимаете, о чем я толкую, — сказал Лазоверт. — Мы ведь с вами работаем по одному профилю. В котором вашему э-э-э… чистоплюйству… просто нет места.

— Вы скажите уже прямо, не стесняйтесь, подлость — основа нашей… то есть вашей работы, — предложил Келлер.

Лазоверт затушил окурок в пепельнице, изогнул губы в усмешке.

— Если вам угодно прибегать к таким выражениям, господин полковник, пусть будет по-вашему. Называйте, как вам будет угодно, суть от этого не меняется. У каждой профессии, каждой работы есть свои особенности, свои правила. Написанные кровью задолго до нас. То, что вы пытаетесь изобрести их заново… Это довольно глупо и непрофессионально. Это вас и погубит. Уже губит.