— На это есть причины, господин полковник, — позади меня мрачно вышагивал Руслан Артемьевич.

За спиной, замерев на пороге двери появилась Ее высочество, с довольством на лице прислонившись к косяку и скрестив руки у груди.

— И какие, изволите объяснить, причины?!

— В холодильнике человеческая голова! И положил ее туда ваш ротмистр! — Пригвоздил он обвинительно.

— Что же это получается… — Выставив руку с тростью вперед, Давыдов обвел нас таинственным взглядом и остановил его на мне. — Холодец?!

Посеревшая принцесса изволили выбежать с кухни, а следом в проем воровато и весьма вовремя заглянул Йохан.

— Я очень извиняюсь, — откашлявшись и заметив мое внимание, поднял он голос. — Но там, на пороге, какой-то самозванец! Я бы прогнал его с порога, но мне очень страшно! — Йохан опасливо покосился назад. — Говорит, ДеЛара! Такого почтенного возраста, а жулик!

— О, дедушка приехал. — Тепло произнес я, заторопившись ему на встречу.

Что-то возмущенно буркнул Руслан Артемьевич, однако задерживать не стал.

— Постойте… Как — дедушка? — Удивился мне в спину Йохан.

— ДеЛара Михаэль, старший ДеЛара, — пояснили ему.

— Их что, два?! — Схватился за голову хозяин отеля. — На один Любек?!

Под громкие протесты Йохана, разоряющегося, что в Бремене тоже есть отличные отели, да еще и живет родня Марты, которую совершенно не жалко, я добежал до входа, пересек небольшую лужайку и снял защитный барьер.

— Я уж и не знал, как намекнуть, что мы здесь. — Обнял старика, неловко принявшего непривычное ему изъявление чувств.

Дед выглядел подтянутым и опрятным — словно не покидал стен Биена. Только огонь в глазах горел еще сильнее. Пальто поверх черного мундира, лакированные сапоги — таким помнил я его, когда провожал вертолет. Таким был он и сегодня.

Его рука осторожно приобняла меня за плечо.

— Пойдем в отель. — Повернулся я лицом к зданию. — У нас тут Ее высочество принцесса Елизавета, князь Давыдов и княжич Шуйский в подвале.

— Шуйский в подвале — это правильно. — Одобрительно кивнул ДеЛара.

— Не в этом смысле, — ухватив за сухую ладонь, повел его за собой. — Я познакомлю вас еще раз.

Такие жесты его всегда вводили в растерянность — и тот, кого называли Палачом, позволил завести себя внутрь отеля.

Я же задержался на секунду, чтобы затворить за ним дверь и посмотреть на пепел, что летал в воздухе там, где он только что прошел.

* * *

Тяжелые ладони прижимали Георга Ходенберга к креслу. Рукава белоснежной сорочки Филиппа Брандина пахли лавандовым маслом; если скосить взгляд, можно отметить ухоженные ногти на длинных, как у пианиста, пальцах: силы в них, правда, куда как больше, чем должно быть у музыканта — как бы ключицу не сломал.