И тут, в полутени за массивной колонной, я встретился взглядом с Кольберг. Баронесса стояла чуть поодаль от основной толпы разодетых дам. Строгое закрытое платье глубокого винного цвета, на плечах — темный соболь. Никаких кричащих украшений, только нитка крупного жемчуга. Поймав мой взгляд, баронесса едва заметно кивнула.

И не понять было до конца, что именно этим жестом хотела сказать вдова. Или, что «ты погоди, скоро я прирежу тебя»; или все же «я остаюсь благодарной за то, что сохранил жизнь моему сыны, и что все договоренности в силе».

Память тут же услужливо подкинула мне тот вечер, когда состоялась дуэль и мы поговорили с баронессой по душам и на разрыв голосовых связок, ибо и я позволил себе покричать.

Баронесса принимала тогда меня в своей малой гостиной, отделанной зеленым шелком. Она сидела в кресле с высокой спинкой, словно на троне, и задумчиво помешивала серебряной ложечкой чай в тонкой фарфоровой чашке.

— Итак, ты знаешь мою тайну… Я знаю тайну Настаськи…

— Анастасии Григорьевне, позвольте. И это уже и моя тайна. И что тогда? Станем охотиться друг за другом? Или все же договоримся? — говорил я.

— Ты опасный человек, — баронесса отставила чашку. Ее взгляд стал цепким, колючим. — Умный, дерзкий, не имеющий здесь корней, но стремительно обрастающий связями. Как из безнадежного вышел вот этот… Нет, я войне всегда предпочитаю мир. Но… мой сын — он для меня все. И если…

— Я уже сохранил жизнь ему. Договоримся, и вопрос вовсе перестанет нас тревожить.

— Перестань перебивать меня, мальчишка! — выкрикнула тогда Кольберг.

А я так и не сразу ответил. Для человека, который еще помнит, что он был стариком, «мальчишка» звучит, как комплемент.

— Согласна ли ты, раба Божия Анастасия… — между тем продолжал басить батюшка, и его голос гулким, торжественным эхом отражался от расписанных сводов собора.

— Согласна, — едва слышно, дрожащим от волнения и внутреннего трепета голосом отвечала Настя.

Похоже, что для нее этот древний обряд значил куда как больше, чем для меня. Я, конечно, тоже изрядно нервничал, но скорее по привычке, словно стоял не перед алтарем в девятнадцатом веке, а в обычном ЗАГСе своей прошлой жизни. Настя же была искренне, глубоко верующей, и эта искренность стократно усиливала эффект от происходящего. Для нее этот шаг был сакральным, раз и навсегда. И, наверное, это было правильно — женщина ведь, для нее такие вещи всегда важнее и тоньше чувствуются.

Краем глаза я заметил, как старушку Кольберг тем временем почтительно усадили на специальную резную лавку, стоявшую в храме у стены. Казалось, что тогда, когда она в панике подняла на уши весь город, вдова сожгла добрую половину своих жизненных сил в отчаянных попытках найти и спасти непутевого сына. Лицо ее сейчас казалось бледнее обычного, плечи чуть ссутулились. Но ничего, обманываться ее слабостью не стоило: бабуля эта из крепкой, дерзкой породы. Дай ей только срок — оправится, попьет еще чьей-нибудь свежей кровушки и быстро восстановит свой внутренний баланс.