Память вновь скользнула в тот душный кабинет, где мы с ней делили сферы влияния и деньги. Ну или подписывали перемирие, осознавая, что военные действия и для меня и для Кольберг, могут привести к непоправимому.

— Пятьсот… — твердо говорил я, глядя в ее немигающие, холодные глаза. Торг шел жестко.

— Триста, — как отрезала она тогда, поджав узкие губы.

Нам понадобилось не менее получаса словесной эквилибристики, чтобы сдвинуть эту сумму до компромиссных трехсот пятидесяти рублей. Это мы так азартно спорили, решая, сколько именно будет положено получать на воспитание маленького Андрюши.

Слышал бы принц Ольдербургский, как мы рьяно делили именно его деньги. Но, думаю, что не стоит слышать и знать о подобном разговоре.

И, разумеется, те деньги, что я с боем выторговывал для Насти и Андрея, мы собирались тратить строго по назначению, обеспечивая мальчишке будущее. А вот весь остаток солидных «алиментов» вдова, по сути, просто прикарманивала, оставляя в своей семье.

— И живите в том доме без всякой платы, — пошла на финальную, но весомую поблажку баронесса, желая закрепить сделку, чтобы я уже точно согласился и перестал тянуть из нее жилы.

И я принял это предложение. Был абсолютно уверен, что и практичная теща, и сама Настя останутся довольны — они в своих самых смелых мечтах и на меньшее не рассчитывали. Но куда важнее денег становилось то, что этим негласным договором мы прекращали открытую, изматывающую вражду. Худой мир с негласной хозяйкой уезда стоил куда больших денег, чем жалкая сотня-другая рублей.

— Согласен, — произнес я после пары минут нарочито тяжелых раздумий, словно делая ей огромное одолжение.

— Вот и правильно, Сергей, все правильно… Тогда вот тебе еще кое-что, чтобы молчал и был мне благодарен, — усмехнулась баронесса, выдерживая поистине театральную паузу.

Я не давил и ни единым мускулом не показал тогда, что заинтригован. По правде говоря, мне хотелось уже быстрее закончить этот раут, вернуться к себе, снять сюртук и поменять повязку. Плечо тогда дергало тупой болью, и нужно было внимательно посмотреть, что там со швами, не разошлись ли они окончательно от моего напряженного сидения в кресле.

К слову, следующий день я провалялся бревном и с температурой. И сейчас, по прошествии уже семи дней, окончательно не пришел в норму.

— Плавильщиков издаст ваши песни и стихи. Малой книжицей, малым тиражом, но издаст. Уж сколько он вам там заплатит… — нехотя, словно отрывая от сердца, процедила вдова. — То уже ваше все.

Она произнесла это таким тоном, будто бы даже на эти жалкие писательские гонорары изначально хотела наложить свою костлявую руку, да в последний момент передумала. Сколько там может предложить издатель? Конечно заведомо меньше, чем хотел на мне заработать. Но такова суть его ремесла. Вот наработаю себе имя, могу и требовать высоких гонораров. А пока, пусть бы публика пристрастилась к моему… плагиату.