— Как поживаете? — раздался вдруг рядом со мной мягкий, чуть грассирующий голос с легким немецким акцентом.

Я обернулся и учтиво склонил голову. Передо мной стоял сам хозяин торжества, генерал-губернатор принц Ольденбургский.

— Благодарю, ваша светлость. Молитвами к Богу и вашими неусыпными попечениями на благо генерал-губернаторства, — ответил я безукоризненно гладко, по-великосветски.

Принц выглядел по-настоящему счастливым. И чисто по-человечески, по-мужски, я его прекрасно понимал. Рождение первенца — это грандиозное событие для любого мужчины. А уж если этот первенец рожден от любимой супруги, которая к тому же приходится родной сестрой самому императору Александру I… это возносило Ольденбургского на вершину политического Олимпа. Общество гадало, какой же подарок новорожденному племяннику будет от государя.

Понимая это, многие гости прямо сейчас из кожи вон лезли, стараясь еще больше угодить генерал-губернатору, грубо льстили ему, искали с ним встречи, ловили каждый его взгляд.

Но я встреч с Ольденбургским избегал. И причиной тому была его тайна. Опасная тайна, о которой, как мне порой казалось, мог догадываться кто-то еще в этом зале, делая наше тесное общение нежелательным. Я знал то, чего не должна была знать обожаемая супруга принца: секретарь генерал-губернатора исправно, из месяца в месяц, передавал через баронессу Кольберг серебро на содержание незаконнорожденного сына принца — маленького Андрюши. Мальчика, которого волею судеб сейчас воспитывал я.

Кстати, мне так до сих пор и не удалось выяснить, какую именно сумму стервозная баронесса Кольберг изначально потребовала с принца. Не то чтобы я не собирался довольствоваться теми четырьмястами рублями, которые эта властная вдова брезгливо отстегивала на содержание малыша. Но, как и любому нормальному человеку, мне был глубоко отвратителен сам факт того, что на мне могут наживаться. Я был почти уверен, что баронесса безбожно ворует часть губернаторских денег. Вопрос был лишь в том — сколько именно оседает в ее ридикюле?

— А как поживает ваш Фонд? Знаете ли вы, что вашими делами весьма живо заинтересовались в Петербурге? — неожиданно перейдя на немецкий язык, негромко спросил меня принц.

Его тон изменился, став из светски-вежливого каким-то цепким, деловым.

— Благодарю. Смею вас заверить, что веду бумаги по Фонду в идеальном порядке, без утайки и обмана, — так же на немецком, спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

И тут счастливая улыбка гордого отца дрогнула, обнажив совершенно иную эмоцию. На тонких губах принца мелькнула холодная, хищная ухмылка царедворца. От этого выражения его лица по моей спине пробежал неприятный холодок. Мои нарастающие опасения мгновенно подтвердились его следующими словами.