Я стоял и наблюдал за прапором. Оловин пытался давить на уставы, не понимая, что перед ним человек, который этими уставами рыбу по вечерам заворачивает а утром подтирается.

— О! Точно! Да, попал ты, Оловин! — Паров округлил глаза с абсолютно наигранным, издевательским сочувствием. — И знаешь, что ещё? Скажу тебе по секрету.

Прапорщик сделал шаг вперёд, наклонился к второкурснику и понизил голос до драматичного шёпота.

— Мало того, что они гражданские, не принявшие присягу рекруты. Среди них… — он выдержал театральную паузу, — настоящий барон.

Лицо Ржавого из красного мгновенно стало пепельно — серым. Одно дело — потерять в Подземелье простого гражданского. Другое — угробить дворянина. За смерть благородного с ржавого сдерут кожу живьём, а его семью отправят на рудники.

— Угу… — только и смог выдавить из себя окончательно сломленный Оловин. Вся его спесь испарилась, оставив лишь страх. — Представляешь всю меру той ответственности, что я на тебя возлагаю? Но не тужи, боец! Приз за эту работу будет под стать!

— Какой? — безжизненным эхом отозвался Ржавый.

— Приз будет в том, что и после присяги ты продолжишь водить их в Подземелье. Как заботливая нянька.

Паров выпрямился и обвёл тяжёлым взглядом парней Оловина, жмущуюся у стенки. Парни старались не дышать.

— Да вы не расстраивайтесь, орлы! Не буду я вашего командира под трибунал одного подставлять. Это будет ваша коллективная ответственность! Сдохнет хоть один рекрут — ваша звезда отправится чистить сточные канавы на какой ни будь рудник. Понятно?

— А норматив? — жалобно пискнул Толстый, потирая ушибленное плечо.

— Оловин, твои люди будто вчера родились! — рассмеялся Паров. — Конечно, норматив! Второй курс. Значит двадцать искр с бойца

У Ржавого нервно дёрнулся глаз.

— Ну, раз вопросов больше нет, всю подготовку возлагаю на тебя, Оловин! Жду подробный отчёт после завтрака. Отдыхайте, знакомьтесь!

Прапорщик развернулся и, насвистывая какую — то весёлую, мелодию, вышел из комнаты. Ещё минуты три его чёткие шаги гулким эхом раздавались по бетонному коридору, пока не затихли окончательно.

Как только шаги прапорщика окончательно стихли в глубине коридора, оцепенение спало.

— Сука! — Ржавый со всей дури пнул ножку моей кровати, так, что железный каркас жалобно звякнул.

Он резко развернулся к своему магу. Высокий, худощавый парень, которого Оловин называл Толстым, всё ещё потирал ушибленное плечо, куда ему прилетела дужка от Кости.

— Толстый, ты чего творишь?! — заорал на него командир.

— А чего, сам сказал гасить самого отмороженного! — огрызнулся тот, кривясь от боли.