Мы с Второвым замерли, почуяли, что полковник сейчас очень непростое решение принимает. С одной стороны делать мне в школе пока нечего, запас по времени около недели точно есть и отпустить меня вроде бы как и можно. Успею до начала занятий обернуться. Но с другой стороны приказ его величества — никого никуда из расположений не выпускать! А уж меня-то…

— Господин Второв, прошу вас, выйдите, — полковник прикрывает глаза, медленно и тяжело, как будто на плечах неподъёмный груз держит, поднимается с кресла. — Нам с его светлостью téte a téte переговорить нужно.

Николай Александрович замирает, неверящим взглядом смотрит на полковника, потом вскакивает и торопливо идёт к двери:

— Да-да, конечно, ваше превосходительство.

Аккуратно прикрывает дверь и в последний момент успевает бросить в мою сторону предостерегающий взгляд. Опасается, что лишнее брякну. Уже знает, что вся эта ситуация с запретами мне как красная тряпка для быка.

— Николай Дмитриевич, — тихо произносит полковник после того, как дверь плотно закрылась и смотрит прямо на меня. — Вы понимаете, что просите?

— Конечно, — не отвожу глаз в сторону.

— Нет, не понимаете, — качает он головой и поясняет. — Вы предлагаете мне нарушить приказ, данный мне его величеством и отпустить вас из расположения части в кратковременный отпуск. Вот что вы предлагаете. И это в тот момент, когда все отпуска вообще запрещены.

— Так я не в отпуск, — так же тихо отвечаю. — Я же для дела. И не предлагаю вам ничего нарушать. Просто вы не станете поднимать тревогу, если меня несколько дней на утреннем построении не окажется. Ведь и раньше подобное частенько случалось, не так ли?

— Раньше войны не было и прямого приказа тоже, — сердится полковник.

— Но вы же понимаете, что это несправедливо? — теперь уже я начинаю так же сердиться. — Почему всем офицерам можно покидать расположение Школы, а меня даже за ворота не выпускают? Словно я арестант какой или преступник. И вы, Александр Матвеевич, прекрасно знаете, где собака порылась.

— Это вы кого с собакой сравниваете? — полковник просто опешил. — Вы в своём уме?

— Да я-то в своём, — машу рукой. — Отставку не дают, за ворота не выпускают, а у меня дело стоит. И времени-то мне нужно всего ничего, за три дня обернусь. Всё равно у себя дома безвылазно сижу. Да никто и не заметит моего отсутствия.

— Не успеете за три, — отворачивается в сторону Кованько. Молчит секунд двадцать, потом выпрямляется и смотрит на меня строгим командирским взглядом.

Вытягиваюсь. Понимаю, что начальник принял решение. Какое? Вот сейчас и узнаю.