«АРИСТОВА. Дело № 1882/АВ», — потрясенно читает Анна. Ее одновременно бросает в жар и холод, пот выступает над верхней губой, а руки леденеют.
Без лишних слов Семëн Акимович цепляет голубевскую бумажку стальным шилом, просмоленной нитью аккуратно, с одним узлом, подшивает справку к делу.
— Вот и всë, — говорит горделиво. — Теперь мы сможем быстро найти о вас любую информацию в распределителе. Ну а бумаги остаются бумагами, у них свое место.
— Потрясающе, — шершавыми губами механически отзывается Анна. Всë ее прошлое, все ошибки, все детали зашиты в одном толстом томе. — Семен Акимович, раз уж дело передо мной… Не могу ли я взглянуть?
Это ведь ее собственная биография! Разве она многого просит?
— Не положено, — бесстрастно отказывает архивариус, возвращая том на полку, в строй одинаковых переплетов. Только фамилии и цифры на них отличаются, а судьбы, надо думать, одинаково искорежены. — Доступ к личным делам сотрудников возможен исключительно по служебной необходимости и при наличии резолюции начальника отдела.
— Ну разумеется, — она даже не разочарована. Чего еще ожидать от здешней казенщины.
Однако вот какая мысль неотвязно следует за ней по пятам: архив ведь заперт всего лишь на замок. А любые замки так легко открываются.
Глава 26
Голубев, увидев разложенные по чертежному столу музейные снимки, сердится.
— Этак Бориска на вас всю свою работу скинет, — ворчит он. — Дело сыщиков — преступников ловить, а механиков — экспертизу проводить. Не позволяйте ему сесть себе на шею.
— Не позволю, — соглашается Анна, однако ей действительно интересно, что за личность этот художник Алексей Полозов.
Его пока не допрашивали по-настоящему — согласно пометкам Лыкова, к подозреваемому приставили филеров, а запирать не стали, постращали да выпустили.
Анна скользит глазами по показаниям Полозова: с Фальком не знаком, с Мещерским тоже. Устроился в музей по объявлению в газете. Тут же пришито искомое объявление — действительно, выходило такое.
Дотошный какой Лыков, отмечает Анна.
Пожар в мастерской произошел случайно — пламя свечи задело пропитанную олифой тряпку, а там и всë остальное подхватилось.
Анна хмурится: разве нынешние художники всë еще пишут при свечах? Неужели Полозов настолько беден?
Впрочем, Лыков строчкой ниже задает тот же вопрос и получает ответ: мол, свеча понадобилась ради живописной выразительности.
Для чего брал «Курьезную механику» в библиотеке? Так потехи ради, читать не запрещено. Пометка Лыкова: книга была взята через два месяца после того, как Фальк завершил установку «Кустоса Ридикулуса».