— Спасибо за совет, — она улыбается ему в ответ с не меньшей старательностью. — Но я, пожалуй, обойдусь вашими баранками, а от наставлений увольте. Очень вкусное варенье.
— Вишневое.
Глава 28
Не успевает Анна зайти утром в управление, как дежурный Сëма ее перехватывает:
— Анна Владимировна, вас Борис Борисович ждет в допросной.
Первый испуг — животный, острый: неужели опять ее будут допрашивать? Разум едва его догоняет.
— Зачем же в допросной?
— Так не могу знать. Велено направить.
Она кивает, с трудом разматывает платок — вдруг становится жарко. Идет неохотно наверх, и до блеска натертые ступеньки выглядят непреодолимыми.
— Анна Владимировна, доброе утро! — Лыков ждет на пороге кабинета. — Вы вовремя.
— Что это вам в голову пришло? — спрашивает она, отдавая его цепким быстрым рукам пальто.
— Отчего же нет? Вы немало поспособствовали нашему расследованию. Неужели не желаете взглянуть на финал?
— Признаться, не испытываю ни малейшего желания.
— Напрасно, напрасно. Механизмами ведь люди управляют, а разгадать, что на уме у людей, порой сложнее, чем раздобыть улики.
Она замирает, пораженная его словами. Вот бы и правда научиться понимать других!
— Только от меня на допросах мало проку, — предупреждает она. — Я, Борис Борисович, лишь в шестеренках хороша, а сыскной работе не обучена вовсе.
— На ощупь, Анна Владимировна, всë на ощупь, — он смеется. — Глазки бегают — значит, сочиняет, руки дрожат — волнуется. Были бы учебники по вранью, мы бы всех мошенников быстро пересажали…
Она на всякий случай проворно отступает назад, уберегая свои локти от его хватки, и они направляются в одну из допросных в конце коридора. Тут еще пусто, Анна переставляет стул в самый угол, надеясь отсидеться молча. Сами стены, кажется, сдвигаются и норовят раздавить ее.
— Полозова сейчас приведут, — Лыков крутит настройки громоздкого аппарата, помеси граммофона и печатной машинки. — Терпеть не могу эти проклятоны, — ворчит он.
— Простите?
— Да спустили нам сверху… как это? Протоколотоны, — старательно выговаривает он. — Дьявольское изобретение. Прежде писарь пером скрипел, и в допросных листах всегда порядок был. А нынче ни точек, ни запятых, ни смысла. Черт ногу сломит. Так и норовят живых людей бездушными железяками заменить.
— Опасные это речи, — саркастически замечает Анна.
Он понимающе хмыкает, и аппарат начинает мерно гудеть.
Приводят художника Полозова: это красивый светловолосый мужчина чуть за тридцать, одет с бедной вычурностью. Он ведет себя надменно, но немного нервно, усаживается с достоинством, поправляя рукава, а нога так и пляшет.