— Надеюсь, не отравят тут, — пробурчал Кулагин, толкая дверь ресторации. Проголодался в пути, а стряпня повара в вагоне-ресторане ему уже изрядно поднадоела. — Эй, человек! — крикнул он, подзывая полового, плотного парня белой рубахе и черных портах. — Неси чего-нибудь посвежее.

Половой застыл у стола с открытым ртом, не зная что и сказать.

— Дык, барина, у нас все свежее, — прям так и сказал — «барин», отчего Кулагин тут же скривился. Слишком уж «по-деревенски» прозвучало. — Рябчик с курочкой седни исчо бегали, окушки с карпами с утреца выловили.

Чиновник нетерпеливо кивнул, давая понять, что все понял.

— Все, все хватит этих славословий. Понял я. Сначала водочки пару шкаликов принеси для аппетита и какой-нибудь закуски — грибов, огурчиков. После солянки, а там посмотрим…

Махнув прилизанными волосами, парень тут же умчался. Кудагин же откинулся на спинку стула и задумался о том, что и привело его в этот медвежий угол.

— Непрост орешек, очень не прост… Хрен раскусишь. Прямо слово, кантовский ноумен[1]… Вещь в себе… Кто же ты такой, Рафаэль Мирский? Что прячешь?

Именно барон Мирский, гимназист Санкт-Петербургской императорской гимназии, и был целью Кулагина, чиновника по особым поручениям. Около месяца назад глава Канцелярии Его Императорского величества поручил ему провести розыскные изыскания в отношении этого юноши. Нужно было «копать» так далеко, как только возможно.

Признаться, его тогда немало удивило это поручение. Ведь, чиновник по особым поручениям был штучным товаром и привлекался тогда, когда возникающие обстоятельства грозили интересам императорской фамилии. А чем мог грозить Его Императорскому величеству этот самый подросток, никак не было понятно. Еще более странным стало казаться поручение со временем, когда Кулагин чуть во всем разобрался.

— Прямо святой, чего уж скрывать…

Мужчина поднял запотевший шкалик и одним махом опрокинул его в рот. Крякнув, туда же отправил ломтик соленого огурчика.

— Не знаю, что и думать…

Рафаэль, если и не был святым, то очень не далеко от него ушел. Выросший в приюте без отца и матери, парнишка не скурвился, не испоганился, как многие до него. Все вытерпел, все перенес: и плохое, и хорошее. Из приюта выбрался, комнату снял, своими же руками кормился. Младшую сестренку не бросил, заботился, как некоторые отца и матери не заботятся.

— Да уж, редко все это в таком возрасте встретишь… Приютские все больше шантрапой вырастают. Никак в жизни устроиться не могут, а этот смог, — Кулагин покачал головой. — Да не просто устроился, а прямо как сыр в масле катается.