Что тут говорить, этот пацан все больше и больше нравился ему. Настоящим мужчиной растет. Упертый, крепкий, такого не стыдно и в юнкерское училище рекомендовать.

— К тому же обласкан высокими особами, пожалован медалью и похвальными грамотами.

Его героическое поведение, вообще, стояло особняком и не могло не вызвать восхищения. Просто удивительно, как ему удалось такое: вынес из горящей больницы десяток больниц, спас от сумасшедшего аристократа дочь главы отдельного жандармского корпуса.

— Вот только…

Но, чего уж тут скрывать, было во всем этом деле одно обстоятельство, которое чиновнику все же не давало покоя. Почему-то всегда вокруг Мирского крутился один странный человек, которого в приличных домах и на порог бы не пустили. Этот уличный бандит был словно веревкой привязан к парню, что не могло не настораживать. Что, в конце концов, между ними было общего?

— Барин, еще водочки? — у стола возник половой, показывая на опустевший графин. — У нас она сладкая. Ни в каких столицах больше такую не встретите, — трактирный малый едва не причмокивал при этом. Видать тоже выпить был не дурак. — Позволите?

Кулагин качнул головой. Ему хватило и этого.

— Горячее неси.

Горячительное от мыслей не избавило. Лишь чуть притушила. Мыслей по поводу этого парнишки по-прежнему было много, самых разных, простых и не очень. Казалось, думать — не передумать. Но, едва на столе перед ним появилась крутобокая тарелка с солянкой, пышущей жаром и пряным ароматом, как у него разом всё мысли из головы выбило. Не до них стало.

— Ух, хорошо.

Солянку сменили караси, жареные со сметаной до хрустящей корочки. Густо посыпанные зелёным лучком и петрушкой, едва не целиком во рту исчезали. Только густой, тягучий жир и оставался.

— Даже не хорошо, а отлично.

Наевшись, чаю заказал с травами. Больно уж половой хорошо расписывал аромат и вкус чая, пользу. Если его словам верить, то в этих местах только чаем и спасаются от всех болезней: и от ветрянки, и от цинги, и от лихоманки, и ещё от много чего другого. Нагнувшись, словно по секрету, и про мужскую немочь сказал. Мол, пару дней такого травяного отвара попить и всю слабость, как рукой снимет.

— … Всё, довольно. Сыт, — Кулагин хлопнул на стол пятирублевую ассигнацию за обед, а потом чуть подумав — и рубль мелочью «на чай». — Это тебе, заслужил.

Половой аж расцвёл от такой щедрости, тут же заметавшись рядом. Встать со стула помог, новый рушник подал руки вытереть, к двери проводил. А при этом как только чиновника не величал: и барином, и господином, и его благородием, и милостививцем.