— Нельзя, нельзя туда звонить.
Звонок новому главе столичных жандармов стал бы настоящей катастрофой. Ведь, сегодняшний глава Отдельного жандармского корпуса граф Орлов был ставленником князя Сабурова.
— Тогда к Его Величеству… Я все расскажу…
Но Мирский остался сидеть на стуле. На его лице вдруг появилось выражение беспомощности, отчаяния. Кажется, первый раз в своей жизни он не знал, что ему делать.
— А что расскажу? Про свои домыслы? Скажут, клевета на достойного человека.
Глава 27 И нет черты, за которую бы не перешел враг. Но ты не можешь ответить и вынужден только смотреть на его бесчинства. Терпи, ведь скоро придет и твое время * * *
Внешне мало что предвещало скорое наступление эпохальных и трагических событий. Империя, а особенно ее столица, по-прежнему блистали россыпью ярких уличных светильников, играли разноцветными бликами неоновые вывески роскошных магазинов и салонов, по широким проспектам сновали дорогие мобили. В старинных особняках гремела музыка, благородные кавалеры приглашали на танец своих дам. Императорский дворец, мраморной громадиной возвышавшийся над городом, выглядел недосягаемой твердыней, а власть самого императора — несокрушимой. Но так ли все было на самом деле?
К сожалению, за яркой картиной богатой и счастливой жизни скрывалось совсем другое. Империя уже давно не была тем монолитом, как когда-то. Самая разная гниль проникла туда, где её раньше и в помине не было. Гниль превосходства, избранности безнадежно поразила элиту — дворянство, одаренных, окончательно отдаливших их от простых подданных. Два разных мира, два разных народа, с одним прошлым, но разным будущим, стали явью. Настоящим стала вражда и ненависть, зависть и злоба. Гниль наживы, обмана и ростовщичества заразили экономику империи, лишив её здорового духа соперничества. Фабриканты и меценаты напрочь забыли о старинных традициях купеческого сословия с его верностью своему слову, заботой о сирых и убогих. Мошенничество стало для многих средством наживы, обогащения. Для миллионов подданных деньги превратились в мерило всего на свете — успеха, радости, удовольствия, любви, дружбы. Самая разная гниль медленно и неуклонно заражала тело империи, пусть ещё мощное, величественное, но уже неизлечимо больное.
Единственным скрепляющим тело империи стержнем еще оставалась фигура императора, которую продолжала окутывать пелена избранности и божественного величия. Он оставался непререкаемым авторитетом и арбитром и в роскошном княжеском дворце, и в бедняцкой хижине самого последнего батрака. На величественных праздниках во время выходов к поданным рыдающие от счастья люди тянули к нему своих детей, новорожденных младенцев для благословления. Неизлечимо больные просили прикоснуться к ним, ибо верили, что монаршее касание исцелит их от всех недугов. Но и это уже было красивой лубочной картинкой, «сладкой» сказкой на ночь и день, которой так любили потчевали народ имперские газеты. Все менялось и тут, особенно в последнее время.