— … Знаешь ссыльнопереселенца Виктора Камова?

Доходяга, ссохшийся, как мумия, мужичок неопределенного возраста, дернул головой. Мол, знает. Глазами же по столу шарит.

— Голодный что ли? — догадался Кулагин. — Все расскажешь, подъешь тут все и еще червонец заработаешь, — у ссыльного сразу же кадык ходуном заходил. Туда — сюда, туда — сюда. — Говори, куда он подался, зачем?

Тот еще раз окинул жадным взглядом стол с едой и начал рассказывать:

— … Малой не просто так в бега подался, а по делу, — голос у доходяги был глухой, напрочь прокуренный. Судя по желтым редким зубам, с ядреной цигаркой тот и вставал, и ложился. — Слышал, к нему до скачка один козырной фраер приходил. Сурьезный человек, ни чета всякой голытьбе. Наши иваны перед ним чуть ли не по струнке ходили.

У Кулагина в руках тут же оказался блокнотик, в котором стал делать короткие пометки. Кто знает, что потом пригодиться. Сейчас кажется неважным, а после уже и не вспомнишь.

— … Слушок идет, что Малому предложили кое-кого вальнуть. Он дело сделает, а его на свободу вытащат и еще немалое число рубликов отсыпят.

Чиновник с вопросом в глазах кивнул. Мол, имя знаешь.

— Имя вашество еще вспомнить нужно, — доходяга ощерился, набивая себе цену. Он хоть и опасался гостя, но и в дураках не хотел остаться. — С памятью только не очень стало. Места тут у нас не очень, вашество. Все дырявое — и память, и порты с рубахой, и кошель.

Намек был столь прозрачным, что не понять его было нельзя. Кулагин без слов вытащил пятирублевую ассигнацию и сунул ее каторжанину.

— Вспомнил, вашество, — доходяга тут же легонько стукнул себя по лбу. — Я же с Малым разговаривал тогда, на станции. Вот он и рассказывал про какого-то Рафу, что его сюда и определил. Мол, корешился с ним, за брата считал, а тот сукой оказался. Вот Малой и решил, что и денег заработает и с бывшим корешем посчитается.

Тем временем карандаш у Кулагина бабочкой порхал, заполняя листы убористым почерком.

— Что еще про этого Рафу слышал? — чиновник замер, понимая, что напал на что-то очень важное. — Любая мелочь…

Ссыльный облизнулся, как кот перед миской сметаны. По глазам было видно, что хотел еще что-то для себя выгадать, да опасался.

— Вроде этот Рафа не простой человек. Малой говорил, что тот больно высоко взлетел. Мол, зазнался, совсем скурвился, не по масти стал себя вести…

Большего, как Кулагин не старался, ему так и не удалось выпытать. Похоже, каторжанин все выложил, что знал, и ему нечего было добавить. Но даже уже рассказанного было более чем достаточно, чтобы продвинуться в его деле.