Я выстроил всех мастеров, и людей, и орков, и гномов, в одну длинную, неровную линию, протянувшуюся через весь цех. Их лица были хмурыми, на них читалась усталость и затаённое недовольство. Они всё ещё не простили мне унижения, того, что я отобрал у них «искусство».

— Это конвейер, — объявил я, и мой голос, сорванный от постоянного крика, прозвучал хрипло, но твёрдо. — Забудьте о том, что вы делали раньше. Теперь каждый из вас выполняет одну, единственную операцию. И делает её до тех пор, пока я не скажу «стоп».

Я начал расставлять их по местам, как фигуры на шахматной доске.

— Ты, Йорген, — я указал на плотника, который теперь работал в паре со своим вчерашним врагом-орком, — крепишь ствольную коробку к ложу. Три винта. Не больше и не меньше. Твой напарник, — я кивнул орку, — подаёт тебе детали. Следующий! Ты, — я повернулся к молодому гному, — устанавливаешь спусковой механизм. Один штифт. Следующий! Ты вставляешь затвор и рычаг взвода. Следующий! Ты, человек, монтируешь резервуар для воздуха.

Сначала был хаос. Они путались, мешали друг другу, роняли детали. Движения были неуклюжими, злыми. Орк едва не сломал палец гному, передавая ему тяжёлую ствольную коробку. Человек выругался, когда не смог с первого раза попасть винтом в отверстие.

— Быстрее! Точнее! Не думайте, просто делайте! — кричал я, мечась вдоль линии.

Рядом со мной, как тень, двигалась Брунгильда. Она не кричала. Она подходила, молча брала деталь, проверяла её своим калибром и либо кивала, либо с грохотом бросала в ящик с браком, испепеляя виновного таким взглядом, что тот съёживался, будь он хоть двухметровым орком или сородич гном. Её молчаливое презрение к плохой работе действовало сильнее моих криков.

И постепенно, очень медленно, процесс начал налаживаться. Движения становились отточенными, механическими, ритмичными. Скрип, удар, щелчок. Скрип, удар, щелчок. Цех превратился в единый, уродливый, но живой механизм. И вот, из рук последнего сборщика, которым я поставил того самого Тима, вышла первая винтовка.

Она не была произведением искусства. Она не была «песней стали». На прикладе не было резьбы, а металл не был отполирован до зеркального блеска. Она была тяжелее и грубее моих первых, штучных прототипов. В ней не было души. Но в ней было нечто куда более важное. В ней чувствовалась бездушная, неотвратимая мощь серийного производства.

Тим передал её мне с благоговением, как святыню. Грохот в цеху стих. Все, как по команде, остановились и повернулись ко мне. Сотни глаз следили за каждым моим движением. В наступившей тишине был слышен лишь треск углей в горнах и моё собственное дыхание.