— Он погиб как воин, — тихо, но твёрдо сказала она. — Как и многие другие сегодня. Их жертва не будет напрасной.
— Он спас нас, — добавил я, чувствуя странную потребность объяснить ей, объяснить себе. — Он спас эту машину. Он был… хорошим солдатом.
Элизабет перевела взгляд с тела барона на меня. Она смотрела долго, изучающе, и в её взгляде я больше не видел ни высокомерия аристократки, ни расчёта политика. Вся формальная дистанция между нами, все эти «ваша светлость» и «барон», сгорела в огне этой битвы, испарилась вместе с потом и кровью. Сейчас передо мной стояла просто женщина. Уставшая, раненая, но не сломленная. Женщина, которая только что прошла через ад и выжила.
— Ты сделал это, Михаил, — наконец сказала она, и её голос был тихим, предназначенным только для меня. Она сделала шаг ко мне и, прежде чем я успел что-либо понять или сделать, подняла свою руку в латной перчатке и осторожно, почти нежно, стёрла с моей щеки брызги чужой крови. Её прикосновение, холодное от металла, обожгло кожу.
— Мы победили, — повторила она, глядя мне прямо в глаза. И в этот раз в её голосе не было сомнения. Только уверенность. И ещё что-то. Что-то новое, чего я раньше в ней не видел. Что-то, что одновременно и пугало, и притягивало.
Солнце поднималось всё выше, его лучи пробивались сквозь дым, освещая сцену апокалипсиса. Разрушенная крепость. Горы трупов. И мы трое, стоящие у подножия нашего уродливого, смертоносного бога из машины. Гномка-инженер, принцесса-воительница, инженер из другого мира. Странный, невозможный союз, который только что изменил ход этой войны.
Я смотрел на восходящее солнце, и я знал, что это не конец. Это был наш кровавый рассвет.
Эпилог
Неделя. Всего семь дней, а мир изменился до неузнаваемости. Грохот требушетов и визг тварей сменился размеренным, деловитым стуком молотков. Крики раненых и предсмертные хрипы утонули в скрипе пил и командах строителей. Каменный Щит, ещё неделю назад бывший агонизирующей, истекающей кровью крепостью, теперь превратился в гигантский, гудящий муравейник. Его зализывали, штопали, отстраивали заново. Дым пожарищ сменился пылью от дроблёного камня, а запах смерти свежим, бодрящим запахом сосновых брёвен и горячей смолы. Крепость жила. И сегодня, в этой новой, обретённой в бою жизни, был особенный день.
На центральной площади, перед фасадом главного донжона, который чудом уцелел, но был испещрён оспинами от каменных ядер, выстроился весь гарнизон. Вернее, то, что от него осталось. Это были не блестящие гвардейцы с парада. Это были выжившие. Люди, орки, гномы стояли в неровных, поредевших шеренгах, плечом к плечу. На многих были свежие повязки, кто-то опирался на костыль, у кого-то не хватало руки, но стояли все. Прямо. Их лица, обветренные, покрытые шрамами, были суровы и спокойны. В их глазах не было ни страха, ни радости. Лишь глубинная, всепоглощающая усталость и тихое, упрямое достоинство тех, кто посмотрел в лицо смерти и заставил её отвернуться.