Она подошла ко мне. Я чувствовал её тень, накрывшую меня. Она с трудом подняла тяжёлый меч.

— Именем герцога Ульриха, и кровью всех павших за эту крепость, я скрепляю этот указ, — её голос был твёрд, как сталь, и в нём не было ни капли девичьей нежности. Это был голос командира.

Холодное лезвие коснулось моего правого плеча. Я вздрогнул, но не от холода. Я словно почувствовал вес всех жизней, отданных за эту победу. Затем меч медленно опустился на моё левое плечо.

— Встаньте, барон фон Штольценбург.

Я поднялся. И в этот момент тишина взорвалась. Сухой, ритмичный, грохочущий. Солдаты, люди, орки, гномы, били эфесами мечей и рукоятками топоров по своим щитам. Этот звук был мощнее любого крика. Это был салют стали. Салют тех, кто выжил, тому, кто дал им этот шанс.

Я смотрел на их лица. На суровое, обветренное лицо Урсулы, которая скалилась в своей самой свирепой и одобрительной улыбке. На Торина, который медленно и важно кивал, поглаживая свою бороду. На моих стрелков, моих «железных парней», которые смотрели на меня с гордостью и безграничным доверием.

Я не чувствовал триумфа. Вместо этого на мои плечи легла тяжесть. Тяжесть этого титула, этого меча, этих взглядов. Барон фон Штольценбург. «Гордая крепость». Ирония судьбы. Всю жизнь я строил машины для разрушения, а теперь моим именем назвали крепость. И земли, которые ещё предстояло отвоевать. Этот титул был не наградой. Это был новый контракт. Новое техническое задание, написанное кровью. И я смотрел на восток, туда, где за серыми горами лежали оккупированные земли, мои земли, и понимал, что самая тяжёлая работа только начинается. Война не закончилась. Она просто перешла на новый уровень.

* * *

Позже, когда шум на площади окончательно стих, сменившись тихим гулом восстанавливаемой крепости, меня нашел один из личных гвардейцев Элизабет. Без лишних слов он проводил меня в ту самую комнату в главной башне. Ту самую, где она впервые предложила мне этот безумный политический брак.

Комната не изменилась. Всё та же спартанская обстановка полевого командира: карты на столе, прислонённое к стене оружие, узкая походная кровать. Лишь на столе, рядом с кубком вина, горела одна-единственная свеча, её пламя отбрасывало на стены длинные, дрожащие тени. Элизабет стояла у окна, спиной ко мне, глядя на раскинувшийся внизу двор, где даже в сгущающихся сумерках кипела работа. Она уже сняла доспехи, переодевшись в простое, тёмное платье без всяких украшений. В этой обстановке, без брони и регалий, она казалась почти хрупкой. Почти.

Я вошёл тихо, не желая нарушать эту минуту затишья. Она, должно быть, услышала мои шаги, но не обернулась.