Солнце, наконец, решилось выглянуть из-за туч, и его робкие лучи осветили картину, достойную кисти самого безумного художника преисподней. Поле перед крепостью было чёрным. Чёрным от трупов, от выжженной земли, от застывшей крови. Враг отступал. Неорганизованно, в панике, бросая оружие, осадные машины, раненых. Я видел, как остатки нашей кавалерии, собранные возле боковых ворот, вырвались на равнину и начали безжалостную охоту. Это была уже не битва. Это была зачистка. Жестокая, но необходимая. Мы не могли позволить им перегруппироваться.

— Ну что, инженер… — голос Брунгильды, хриплый и уставший, прозвучал совсем рядом. Она тоже прислонилась к нашему творению, вытирая лицо, перепачканное грязью и кровью тряпкой. — Кажется, твоя шарманка сыграла свою мелодию. И публике понравилось.

Я посмотрел на неё. Её кольчуга была порвана в нескольких местах, на щеке красовалась свежая царапина, но в серых глазах не было страха. В них горел огонь. Огонь творца, увидевшего своё творение в действии.

— Она пела хорошо, — тихо ответил я, мой голос был чужим, севшим. Я перевёл взгляд на то место, где солдаты бережно пытались вытащить тело барона фон Штейна из-под туши раздавленного им монстра. — Но цена билета оказалась высокой.

— Война всегда берёт высокую цену, — Она тяжело хлопнула меня по плечу своей мозолистой, сильной рукой. Удар был таким, что я едва устоял на ногах. — Хорошая работа, Михаил. Это… была хорошая работа.

Услышать такое от неё, от этой гордой, упрямой гномки, для которой любой «человече» был дилетантом, было высшей похвалой. Это было признание.

— Ты тоже хорошо поработала, Брунгильда, — ответил я, и на моих губах появилась слабая тень улыбки. — Без тебя эта шарманка так и осталась бы грудой железа.

Она хмыкнула, явно довольная, но не желающая этого показывать, и уже хотела что-то ответить, но в этот момент к нам подошла Элизабет. Её великолепные серебряные доспехи, ещё утром сиявшие на солнце, теперь были забрызганы чёрной эльфийской кровью и зелёной гемолимфой тварей. На её щеке виднелся глубокий порез, из которого всё ещё сочилась кровь, стекая по шее и смешиваясь с грязью. Светлые волосы спутались, прилипнув к потному лбу.

— Они бегут, — её голос был хриплым, сорванным. — Наша кавалерия преследует их. Это… это победа.

Она произнесла это слово, «победа», с каким-то недоверием, словно пробовала его на вкус, боясь поверить.

— Да, — просто ответил я, глядя на горы трупов в проломе ворот. — Победа.

Она проследила за моим взглядом. Увидела тело барона, которое его гвардейцы, выжившие и раненые, бережно укладывали на импровизированные носилки из щитов. Её лицо на мгновение стало непроницаемым, как маска.