Только фонари, снег и тишина. Мои шаги по каменным плитам были единственным звуком, и они эхом отдавались от стен, как будто кто-то повторял их за моей спиной.

Я шёл к трёхэтажному белому зданию с шестью колоннами у входа и флагом над крышей. Выглядело как музей или библиотека, но внутри, как я знал, были кабинеты, переговорные и комнаты, о которых не писали в документах.

Лестница. Шесть ступеней. Дверь. Дверь была открыта, как будто ждали.

Внутри — коридор. Мраморный пол, светлые стены, портреты на стенах. Портреты были странными: не чиновники, не политики, а люди в странной одежде, с глазами, которые казались живыми даже на холсте. Способные. Старые способные, которые жили задолго до меня и которых уже не было в живых. Галерея мёртвых героев, которые смотрели на меня со стен и молчали.

Я шёл по коридору и чувствовал, как нарастает давление. Не физическое — ментальное. Как будто воздух становился плотнее, тяжелее, как будто каждый шаг требовал всё больше усилий. Это не было магией или аномалией — это была аура места. Места, где принимались решения, от которых зависели жизни тысяч людей. Место, которое помнило слишком много.

Лифт. Третий этаж. Дверь с табличкой: «Кабинет советника». Никакой фамилии. Никакого имени.

Я постучал.

— Войдите, — раздался голос из-за двери.

Глубокий, спокойный, без эмоции. Голос человека, который говорил «войдите» тысячу раз до этого и скажет ещё тысячу раз после. Голос, который не был ни приветливым, ни враждебным — просто нейтральным. Как голос автомата, который сообщает время, но не потому что ему не всё равно, а потому что его задача — сообщать время.

Я открыл дверь и вошёл.

Кабинет был большим. Окна — панорамные, от пола до потолка, с видом на реку. Снег за стеклом, фонари, тёмная вода. Ночь, которая выглядела как картина в рамке.

Стол — массивный, тёмное дерево, с минимумом вещей на поверхности: компьютер, телефон, стакан с водой, одна папка. Никаких безделушек, никаких фотографий в рамках, никаких признаков личной жизни. Как будто человек, который сидел за этим столом, не имел жизни вне этих стен.

Кресло за столом. И в нём — Игнатий Сергеевич.

Он был… другим. Не внешне — внешне он был таким, каким я его помнил: сухое лицо, костяшки пальцев, покрытые шрамами, коротко остриженные седые волосы, глаза цвета мутного стекла. Но внутренне — другим. Тишина, которая стояла вокруг него, была не пустой, а наполненной. Как будто в воздухе вокруг старика было что-то, что не имело названия, но что влияло на всё: на свет, на звук, на температуру, на моё восприятие.