Hausbergkante.

Край горы. Уклон шестьдесят девять процентов, и вы едете вслепую, если только не запомнили обрыв при осмотре.

Я так и сделал.

Я точно знаю, где снег уходит в никуда, точно знаю, когда надеть наружную лыжу, и доверяю физике, которая меня удержит. Я отталкиваюсь от края, грудь на кончиках пальцев, лыжи свободно скользят под моими ботинками на один невесомый удар сердца.

Приземление - это удар молотом. Мои ноги подгибаются, впитывают влагу, а затем взрываются обратно, когда трасса резко сворачивает влево, на траверс Хаусберга. Это поворот, который ломает людей; резко налево на скорости более ста километров в час, лед под ребрами, толпа так близко, что через забор чувствуется запах пива и жареных сосисок.

Если вы будете действовать осторожно, вы потеряете связь. Если ты будешь агрессивен и промахнешься на сантиметр, ты попадешь в сетку "Б" со сломанной ключицей.

Я не предполагаю.

Я наклоняюсь к внутреннему краю и вырезаю его, как будто гора принадлежит мне, как будто Китц был рожден, чтобы наблюдать, как я это делаю. Лыжи держатся. Поворот выводит меня на финальную подачу; Зильшусс, финишная прямая, где ты просто сворачиваешь и позволяешь силе тяжести завершить то, что ты начал.

Сто сорок километров в час. Может, и больше. Я не контролирую скорость, я чувствую это костями, по тому, как мир расплывается в красно-белые полосы, по тому, как мой костюм врезается в ребра.

Красная линия устремляется вверх.

Я пересекаю его в белом взрыве адреналина и шума.

Зеленый.

Взрывается весь стадион. Коровьи колокольчики, воздушные рожки, стена звука, которая бьет сильнее, чем любое сжатие на холме. Я бросаю лыжи боком в ледяные брызги, срываю шлем и кричу в небо.

На доске высвечивается мое имя. Пробел, достаточно большой, чтобы причинить боль.

Я бью себя кулаком в грудь раз, другой, чувствуя, как мое сердце пытается пробиться сквозь костюм.

На протяжении всего этого отрезка, с того момента, как я переступил черту, и до последней ноты, затихающей в альпийском воздухе, нет ни Элизы, ни надвигающегося скандала, ни французского крестного отца, которые могли бы напугать меня.

Только Китцбюэль, я и холм, который наконец позволил мне победить.

***

Они втиснули нас за длинный стол под стеной с логотипами спонсоров для пресс-конференции. Мы с Томасом и тренер Лейтнер, сидящий в сторонке с таким видом, словно предпочел бы быть где-нибудь в другом месте. Свет слишком яркий, микрофоны слишком близко, и каждый журналист в комнате нацелил на нас свой телефон, как будто мы показываем "морских котиков".