“В этом году у тебя есть все, что нужно”, - говорит он. “Сделай это своим”.

Мои бедра гудят от разминочных пробежек. Я похлопываю по ним через костюм, чувствую, как отзываются мышцы. Проверка крепления, пряжек на ботинках и подбородочного ремня.

Гудки стартера для парня передо мной прорезают разреженный воздух. Я проскальзываю в маленький загон для старта, устанавливаю шесты поверх палки. Мир сужается до первого броска, слепого обрыва, линии, которую я провел при осмотре.

Китц отличается от хищных птиц. Бивер-Крик был широким и хирургически чистым. Здесь холм уже, злее, ближе. Дома, сетки, болельщики — кажется, что от того, чтобы врезаться прямо в чей-то обеденный стол, отделяет одна ошибка.

Даже здесь, наверху, их слышно. Низкий животный рык, ожидающий решения, герой ты или идиот.

Начинаются звуковые сигналы.

Четыре. Руки наготове.

Три. Бедра вперед.

Два. Нагрузка на переднюю часть ботинок.

Один.

Зеленый.

Я ныряю за ворота, как будто атакую человека, а не склон. Кромки врезаются, затем дребезжат, когда лыжи набирают скорость, снижаются на первой подаче. В животе становится легко, воздух проносится мимо шлема, трасса приближается ко мне по белому туннелю.

Есть только я, очередь и холм, который поднял меня на телеэкране.

Первые ворота выбрасывают меня прямо в прыжок Сейдлалм.

Зайдлальмшпрунг невелик по стандартам скоростного спуска, но даже сверхзвуковой скорости достаточно, чтобы оторвать вас от снега и опустить живот. Я подтягиваю кончики лыж, пускаю их в ход, и приземление происходит быстро. Мои колени испытывают сжатие, квадрицепсы сильно сгибаются, и я уже вхожу в первый технический поворот, прежде чем шок покидает мои ноги.

Трасса опускает меня на нижнюю часть Штрайф—Лэрхеншусс, лиственницы размываются за сетками, скорость увеличивается с каждым матчем. Снег идеален, хирургический лед, и мои края обгрызены начисто. На повороте я немного раздвигаю лыжи, затем фиксирую их обратно на линии падения, бедра двигаются вперед, плечи расправлены.

Шум толпы теперь слышен повсюду. Коровьи колокольчики, крики, кто-то выкрикивает мое имя срывающимся голосом. Это не имеет значения. Единственный звук, который имеет значение, - это скрип моих ребер и свист ветра в ушах.

Я врываюсь в секцию Оберхаузберга, еще один крутой бросок, который пытается прижать мои колени к груди. Мои квадрицепсы уже горят, это хороший огонь, который означает, что я превышаю контроль. Трасса сворачивает влево, затем вправо, ворота мелькают мимо так быстро, что я читаю их инстинктивно, а не мысленно.

Затем впереди открывается холм.