Мой мозг уже на взводе. На скорости. На том, чтобы стать сильнее, быстрее, сообразительнее.
И позже, когда я вернусь, измученный и вспотевший, к тому, что могло бы означать "неприлично".
***
ÉLISE
Я просыпаюсь в пустой постели и ощущаю призрак тепла там, где он лежал.
Одеяло сброшено с моей стороны, и когда я потягиваюсь, перекатываясь во вмятину, оставленную его телом, простыни все еще пахнут им. Мускус, сон и что-то слегка цитрусовое от любого мыла, которым он пользуется, которое ничего не стоит и почему-то работает лучше, чем все, что у меня есть.
Я зарываюсь лицом в его подушку на одну снисходительную секунду, затем сажусь, волосы растрепаны, на мне его футболка, потому что все мои в чемодане, а его повсюду.
В квартире тихо, если не считать гудения старого холодильника и приглушенного лязга радиатора по соседству.
Я бреду босиком в крошечную прихожую, прижимая пальцы к холодному полу. У двери есть полка, заваленная ключами, стопкой нераспечатанной почты, стопкой спортивных нагрудников, скрепленных резинкой, как трофеи, которые он забыл вставить в рамку. Один юниорский трофей стоит в углу; маленький, из дешевого пластика, такие получают за третье место на региональных соревнованиях в двенадцать лет. Он сохранил его.
Кухонного стола едва хватает на горшочек с мокой, масленку и банку джема. К столешнице приклеена липкая записка, написанная его разборчивым и торопливым почерком.
Спортзал → холм. Кофе готов. Разбуди меня неприличным образом, когда я вернусь.–N
Я невольно улыбаюсь, отрываю записку и держу ее так, словно это доказательство чего-то, что я не готова назвать.
Затем я замечаю, что на плите стоит наполовину полная кастрюля с мока.
Он сварил кофе. Для меня. Перед рассветом. Еще до того, как его мозг заработал.
Тепло в моей груди нелепо и незаслуженно, но я все равно позволяю ему распространиться.
Я пытаюсь налить себе чашку. Ручка обжигает. Я ругаюсь по-французски, хватаю кухонное полотенце и умудряюсь опрокинуть кастрюлю, не расплескав ее всю.
Успех.
Я делаю глоток.
Крепкий, слегка горьковатый, именно такой, каким я научилась пить его здесь. Без молока. Без сахара. Только кофе, высота и легкое самодовольство мужчины, который думает, что оставить мне записку считается романтикой.
Я прислоняюсь к стойке, держа чашку обеими руками, и оглядываюсь по сторонам.
Спортивные нагрудники. Восковые щетки. Ботинки, сваленные у двери такой кучей, что у моей матери началась бы крапивница. Единственная фотография в рамке на подоконнике: он, Томас и еще несколько парней заливаются смехом где-то в заснеженном хаотичном месте.