Он рванул вперед. Сабля сверкнула, целясь мне в переносицу. Любой нормальный фехтовальщик отшатнулся бы. Ушел в глухую защиту. Попытался бы разорвать дистанцию. Именно этого Воротынский и ждал. Он рассчитывал инерцию своего тела на то, что я отступлю.

В тот момент, когда Никита растянулся в выпаде, я шагнул навстречу. В самую зону поражения. Вплотную к его гарде. Его глаза расширились. Он не успевал перестроить атаку. Его клинок, нацеленный на длинную дистанцию, оказался бесполезен. Я принял удар его гарды на левое плечо. Боль была тупой, удар — жестким. Мы оказались нос к носу, видел его расширенные глаза, чувствовал запах дорогого одеколона.

— Это не дуэль, Никита, — прорычал я ему в лицо.

И ударил. Не мечом. Я вбил колено ему прямо в пах. Жестко. Без жалости. Защитная ракушка дуэльных брюк смягчила удар, спасая ему фамильные ценности от превращения в фарш, но инерцию погасить не смогла. Он охнул, его глаза полезли на лоб, тело рефлекторно согнулось вперед. Идеально. Он сам подставил голову. Я резко дернул головой вперед.

ХРЯСЬ!

Звук ломающегося носа прозвучал как выстрел.

Вся его аристократическая спесь, вся техника, все годы тренировок рассыпались в прах от одного грязного приема.

Никита отшатнулся, хватая ртом воздух. Из разбитого носа хлынула кровь, заливая белоснежный колет, превращая его в мясницкий фартук. Он попытался разорвать клинч, отмахнуться саблей вслепую. Но я не дал.

Я перехватил его правую руку — ту, в которой была зажата сабля. Мои пальцы сомкнулись на его запястье. Воротынский попытался вырваться. Он был сильным парнем, тренированным, в пике формы. Он дернулся раз, другой. Бесполезно. Моя хватка была гидравлическим прессом. Мышцы, налились сталью.

— Пусти… — прохрипел он, пытаясь ударить меня левой рукой.

— Ты сказал, что без магии я ничто? — тихо спросил я, глядя ему в глаза. — Смотри.

И начал давить. Медленно выкручивая ему кисть наружу. Он закричал. Это был не просто крик боли.

— А-а-а!

ХРУСТ.

Звук был влажным и отвратительным. Кости запястья не выдержали давления.

Пальцы Никиты разжались сами собой. Дорогая сабля выскользнула и беззвучно упала в песок.

Он повис на моей руке.

— Магия… — просипел он сквозь кровавые пузыри. — Подавитель… почему он не работает⁈

— Потому что это не магия, идиот, — выдохнул я.

Я дернул его на себя, подворачивая бедро. Бросок. Никита Воротынский, гордость гвардии, наследник древнего рода, пролетел по воздуху, описав дугу, и с глухим, тяжелым стуком врезался спиной в утрамбованный песок. Воздух выбило из его легких. Он лежал, раскинув руки, глядя в слепящий свет прожекторов остекленевшим взглядом.