— Время, — голос инструктора Андрея прозвучал в тишине неестественно громко. Он смотрел на свой планшет, потом на мишень, потом на меня.

— Две целых и четыре десятых секунды. Все попадания десятку. По залу пробежал шепоток. Но теперь интонация изменилась. Две секунды. С таким калибром. С такой точностью. Те, кто разбирался в оружии, а таких здесь было немало, перестали морщить носы.

Спортсмены стреляют ради очков. Я стрелял на поражение.

Строганов медленно, демонстративно захлопал в ладоши.

— Браво, Александр.

Я спокойно убрал пистолет в кейс.

— Следующий этап? — спросил я у инструктора.

— Д-да, — Андрей моргнул, приходя в себя. — Динамика. Пятая дорожка. Прошу.

Квалификация продолжалась.

Я шел сквозь этапы как таран. Стрельба с разворота.БАХ-БАХ! Две мишени падают одновременно. Стрельба в движении. Я не скользил грациозно, как танцор, а двигался рывками, жестко фиксируя корпус. Гильзы сыпались на пол звонким дождем.

К концу отборочного тура смешков больше не было. На меня смотрели. Оценивали. И перешептывались, но уже без насмешки.

— Господин Зверев, — объявил Андрей, когда я закончил последнее упражнение, превратив ростовую фигуру «террориста» в решето. — Вы проходите в основной этап. Первое место в группе «Б». Рекорд дня по скорости.

Я снял наушники и посмотрел в сторону вип-ложи. Там, за стеклом, стоял Воротынский. Он не пил коньяк. Он смотрел на меня, и его лицо было каменным.

Турнирная таблица на огромном экране мигнула и обновилась. Список фамилий, занимавший всю левую часть, покраснел и исчез.

В верхней строке значились только двое:Никита Воротынский иАлександр Зверев .

Спустя десяток минут я сидел со Строгановым в зоне отдыха — роскошном лаунже с кожаными диванами, отделенном от галереи стеклянной стеной.

Строганов крутил в руке бокал с коньяком, и вид у него был как у кота, объевшегося сметаны.

— Ты произвел фурор, Саша, — усмехнулся он. — Видел их лица? Они до сих пор спорят, законно ли использовать такой калибр в приличном обществе.

— Главное, что это эффективно, — ответил я, вытирая руки салфеткой. На столе передо мной лежал кейс со «Стрижом».

Двери лаунжа распахнулись. Гул голосов снаружи стал громче, а затем стих, когда внутрь вошел Никита Воротынский. Он был один. Свиту он оставил за порогом. Он шел к нашему столику, и по его походке было видно: он в бешенстве. Внешне он сохранял маску ледяного спокойствия, но его глаза выдавали желание убивать. Тот факт, что какой-то «выскочка» не просто прошел квалификацию, а показал лучшее время, было для него личным оскорблением.