Я снял наушники, убрал пистолет в кейс и посмотрел на Никиту. Он стоял бледный, как полотно. Его пальцы судорожно сжимали край стола.

Строганов уже стоял рядом, сияя, как начищенный пятак.

Пару шагов в сторону Воротынского.

— Хорошая гонка, Никит, — сказал я, протягивая руку. Но не для рукопожатия. — Время платить.

Воротынский выпрямился. Он попытался натянуть на лицо привычную маску безразличия, но она трещала по швам.

— Тебе повезло, Зверев, — выплюнул он. — Этот рикошет… Это была случайность. Ошибка новичка, которая сыграла тебе на руку. Если бы мы повторили…

— Но мы не повторим, — перебил я его. — Условия были четкими. Один забег. Один победитель. — Я протянул руку ладонью вверх. — Время платить.

Никита замер. Он посмотрел на мою ладонь, потом на свое левое запястье, где тикали часы.

— Ты… ты серьезно? — он нервно хохотнул. Смех вышел ломким, фальшивым. — Брось, лейтенант. Это была шутка. Светская беседа, чтобы подогреть азарт. Ты же не думаешь, что я действительно отдам тебе из-за глупого спора?

Он оглянулся по сторонам, ища поддержки.

— Мы переиграем. Я выпишу тебе чек. Скажем… пятьсот тысяч? Этого тебе хватит, чтобы купить новую квартиру и забыть о сегодняшнем недоразумении.

Я не убрал руку.

— Мне не нужны твои деньги. Мне нужны часы.

— Да пошел ты! — прошипел он, теряя остатки самообладания. — Ты их не получишь! Кто ты такой, чтобы требовать…

— Никита!

Голос Строганова ударил как хлыст. Граф больше не улыбался. Он шагнул вперед, вставая между нами.

— Оглянись, — ледяным тоном произнес он.

Воротынский замер. Он скользнул взглядом по залу. Стеклянная стена лаунжа не скрывала нас. Десятки глаз — бароны, генералы, светские львицы — смотрели прямо на нас. Они видели спор. Они слышали условия, которые Строганов озвучил громко. И теперь они ждали развязки.

— Ты дал слово, — жестко продолжил Строганов. — Публично. Я выступил гарантом. Если ты сейчас откажешься платить долг чести, ты не просто потеряешь часы. Ты потеряешь лицо. Весь клуб будет знать, что слово Воротынских не стоит и ломаного гроша. Тебе перестанут подавать руку. Твой отец… он не простит такого позора, да и в гвардии… А если уж дойдет до императора!

Никита побледнел. Он понял, что загнан в угол. Отдать часы — значит признать поражение. Не отдать — значит стать изгоем в собственном кругу. Социальная смерть для аристократа страшнее физической. Его взгляд метался между мной и Строгановым. Ненависть в его глазах стала такой густой, что ею можно было захлебнуться.

— Хорошо, — прохрипел он. — Хорошо! Подавись!

Он рванул ремешок на левой руке. Золотая застежка жалобно хрустнула. Он сорвал часы с запястья. Он не протянул их мне. В порыве бессильной ярости он размахнулся и швырнул тяжелый золотой механизм мне в лицо.