Тюрьма при кабильдо давно переполнилась. Теперь там содержали только важных персон. Всех прочих арестантов гнали на площадь Пласа-де-Торос-де-Ачо, в «Петушиный колизей» — обширную арену для петушиных боёв. Любимейшее место развлечений всех социальных слоёв столицы превратилось в ужасающую тюрьму под открытым небом, где прямо на земле сидели сотни голодных, страдающих людей. Надсмотрщики развлекались тем, что кидали им еду с трибун и хохотали, наблюдая драки за кусок хлеба.

Но как ни свирепствовало следствие, найти корень слухов они так и не сумели.

Прошла неделя. Генерал Хуан Крисостомо Торрико, не в силах терпеть обвинения в пассивности, решил поднять боевой дух войска — организовать вылазку и проверить: настоящие ли пушки на редутах или всё-таки муляжи.

В самый тёмный час, безлунной ночью, ворота под названием Пуэрта де Марабельяс отворились. Пять сотен лучших бойцов и двести всадников двинулись к одному из равелинов, расположенному у деревни Вальдивиесо. На той самой дороге, по которой ходили ледяные караваны.

Но уже на подходе к редутам отряд, двигавшийся осторожно и почти бесшумно, был встречен картечным залпом, а затем — яростной атакой многократно превосходящих сил с копьями наперевес.

Убегающую кавалерию гуанерос перехватить не смогли — их конница оказалась для этого слаба. Но пехоте отступать не дали. Почти две сотни человек пали в ту ночь, остальные оказались в плену. Вылазка показала: при невыявленном гнезде изменников никакой внезапности не получится, а пушки на редутах — самые настоящие.

Наутро перед воротами Пуэрта де Марабельяс крестьяне с ближайших селений стали сгружать с телег тяжело раненых и трупы, раздетые до исподнего. Испуганные возчики объяснили опешившей охране, что, дескать, лечить сеньоров гуанерос не собираются и закапывать их им тоже лень. Разбирайтесь, дескать, сами.

Город погрузился в депрессию. А вскоре, вместе с группой специально для этого отпущенных пленников, пришла новость: Кальяо пал.

Нервозность горожан вылилась в невероятное по масштабу религиозное шествие в Вербное воскресенье, 17 апреля. Весь город пришёл на центральную площадь, держа пальмовые ветви, плача, целуя иконы. Толпа перед храмом была столь густой, что несколько подростков задавили насмерть, и этого даже не заметили — столь громко и воодушевлённо тысячи глоток вопили гимны Господу.

Во всех церквях Лимы царила духота от толп, набившихся под своды, и от сотен горящих свечей. Ящики для пожертвований переполнились уже к полудню. У исповедален стояли многометровые очереди. Религиозное рвение, пахнущее безумием, захлестнуло город.