Ещё, шептали, где-то на Циферблате существовало мифическое сопротивление парниковым и их беспощадно-щедрой игре. Круг Противодействия, дескать, так они себя именуют. Хотя кто в точности именует и перед кем именует, было неясно — за годы игр подпольщики не спасли ни одной жизни, и ни разу не проявили себя активными действиями. Впрочем, если над целым городом нависает беда, пусть даже добровольная, люди обязательно придумают сказочного защитника, так уж устроена натура…

— Пашка? — позвали его слева.

Сорока затравленно обернулся, чуть не надув в штаны.

Пришли! Так быстро⁈ Быть того не может… Но в железном контейнере, переделанном под магазин, не было никого. Так кто же тогда окликал? И кто на всём белом свете, кроме желтопузых и корпоративных убийц знает, что его зовут именно Павлом?

— Пашка, сынок? — негромко позвали справа.

Он снова метнулся в сторону, чуть не опрокинув прилавок.

Несколько местных торговцев, направлявшихся к бедолаге выразить соболезнования, испуганно замерли на месте. Поспешно сменили курс. Потому что какой-то процент «победителей» при звуках своей фамилии, произнесённой на награждении «билетом», терял рассудок. А что может выкинуть безумец, торгующий пистолетами? Лучше не проверять. За ним сегодня приедут, а людям тут ещё жить, за пропитание бороться…

— Да не кипишуй ты, балда, — попросил всё тот же голос, и Сорока к собственному ужасу вдруг узнал в нём родного отца.

Не того небритого строителя бараков, что пришёл жить к маме после бегства папашки. А настоящего отца — подарившего ему жизнь два с хвостиком десятка лет назад. И пусть в последний раз слышал его Паша давным-давно, ещё когда под стол пешком ходил, успев напрочь позабыть, сейчас ни с чем иным спутать не мог.

Голос этот, что напугало парня не меньше последних новостей по радио, звучал в его голове. Чётко, раздельно, до мурашек по коже реалистично.

— Батя? — хрипло выдавил Сорока, заставив ещё нескольких сочувствующих разом сделать вид, что шли они вовсе не к лотку Сливоносого.

— Ну точно балда, — грустно вздохнул отец. — И как я такого олуха родил?

— Ты чего?.. — только и просипел «победитель», не замечая, что говорит вслух.

— Как чего? — Удивился тот, невидимый и неслышимый ни для кого, кроме родного сына. — Помочь хочу… Или ты сдаться решил?

Сорока замолчал.

Глотнул гадко-тёплого бодряка, расплескав на грудь. Закусил губу, не замечая, с какой досадой и тревогой разглядывает его сутулый из ларька напротив. Пройдёт пара часов, и этот человечек со взглядом, полным печали за судьбу незнакомца, одним из первых укажет молчунам, куда направился приговорённый. Лишь бы отвадить подальше и побыстрее. Лишь бы жизнь шла своим чередом, а над рынком не свистели дурные пули…