Ее черты, смягчившиеся было, снова заострились. Светлые брови сдвинулись в привычную сердитую складку. Губы сжались в тонкую, белую от напряжения ниточку. А в глазах, только что светившихся облегчением, вспыхнул знакомый, всесжигающий гнев.

— Ты! — ее голос сорвался не на крик, а на визгливый, надтреснутый вопль, от которого вздрогнули куры, копошившиеся в пыли у сарая. Она снова рванулась вперед, но теперь не для объятий. Ее рука взметнулась, и острый, костлявый палец ткнул в воздух прямо перед моим лицом. — Где ты шлялся⁈ А? Месяц! Целый месяц почти, Сашка! Ни слуху ни духу! Я думала, ты в лесу Зверям на корм пошел! Я по старейшинам бегала, у сотника слезно просила, чтобы поиски организовали! Все руки отбила! А ты… ты взял и объявился как ни в чем не бывало! Грязный, оборванный.

Она была близко, очень близко. Дыхание, с запахом лука и усталости, било мне в лицо. И внезапно с абсолютной ясностью я осознал, что теперь смотрю на нее сверху вниз.

Раньше, еще пару месяцев назад, она смотрела на меня слегка свысока. Теперь уже мне приходилось опускать взгляд, чтобы посмотреть на ее перекошенное от ярости, покрасневшее лицо.

— Работы сколько накопилось! — продолжала она, захлебываясь, брызгая слюной. — Все теперь на мне одной! Федя с Фаей в школе с утра до ночи пропадают, упражняются, а я… я одна, как раба какая!

Я перебил ее. Не повышая голоса. Он звучал спокойно, почти монотонно, и этот контраст, должно быть, резанул ее посильнее крика.

Внутри не было ни прежнего страха, ни кипящей злости. Только усталая, холодная ясность.

— Меня избили, тетя Катя. Сильно. Федя и тот городской, Ваня, внук старосты. Сломали руку. И ребра. Оставили в Дубовой Роще.

Она на мгновение замолчала. Ее рот остался открытым, но звук прекратился. Потом ярость нахлынула с еще более бешеной силой, но теперь там была и истеричность, будто она отчаянно защищала что-то внутри себя.

— Врешь! Не смей на брата клеветать! Федя, может, и вспыльчивый, резкий, но он не… он бы не…

— Не стал бы бить лежачего? — закончил я за нее, не меняя тона. — Стал. И не раз.

Посмотрел ей прямо в глаза. Мое спокойствие, эта ледяная, непробиваемая стена, должно быть, казалась ей чем-то неестественным.

— Скажи честно. Ты правда веришь, что я сейчас вру? Или ты просто кричишь на меня потому, что так привыкла? Потому, что проще обвинить меня, чем признать, что твой родной сын — жестокий подлец и трус, который бьет только тех, кто слабее, и только с дружками за спиной?

Тетя Катя замерла. Ее палец, все еще направленный на меня, дрогнул и медленно опустился, будто пружина в нем разжалась. Гнев, что секунду назад искажал ее лицо, пошел трещинами, обнажив под собой что-то растерянное и очень усталое.