Да и прятаться, красться, как затравленный зверь, больше не хотелось.

Вышел на наезженную колею, ведущую прямо к главным воротам. День был в разгаре, солнце пекло, но уже не так жарко, как когда я шел в лес в сопровождении Феди и Вани. Лето начало двигаться к своему концу.

Деревня встретила меня привычным гулом рабочего дня. Сизый дымок вился из труб, смешиваясь с запахом печеного хлеба, навоза и прелой травы. Где-то с другого конца улицы доносились отрывистые крики детей, игравших в салки.

Я не спеша шел по центральной дороге, и на меня оборачивались. Поначалу, скорее всего, из-за моего внешнего вида. Я был в одних штанах, да и те уже наполовину превратились в лохмотья.

Женщина с полной корзиной белья у колодца замерла, уставившись немым взглядом, забыв про мокрое белье. Двое стариков у плетня, перестали стучать своими кривыми молотками и начали быстро перешептываться, кивая в мою сторону головами на тонких, жилистых шеях.

Пальцем не тыкали, не кричали вслед — приличия все-таки. Но говорили достаточно громко, чтобы мой слух, также ставший острее, уловил обрывки фраз: «Смотри-ка, живой», «Где пропадал, паршивец?», «И вид-то у него… не прежний».

Меня это не смутило. Не задело. Раньше бы все внутри сжалось в комок стыда и злости, я бы потупил взгляд, ускорил шаг, стараясь стать невидимкой.

Сейчас просто шел. Глядя прямо перед собой, чувствуя, как твердая, утоптанная земля под ногами мягко, почти незаметно пружинит. После недель поедания пропитанного Духом мяса, после закалки в белом огне я стал выше. Не на голову, но достаточно, чтобы знакомые крыши, заборы, верхние перекладины ворот казались чуть приземистее, чем в памяти.

Я свернул на свою улицу, подошел к калитке нашего участка. Она была приоткрыта, будто ждала. Толкнул ее плечом, и скрип петель прозвучал оглушительно в наступающей вечерней тишине.

Тетя Катя как раз выходила из дома с пустым оцинкованным ведром, вероятно, направляясь к колодцу за водой на ужин. Увидев меня, застыла на месте, будто в нее гвоздь вбили.

Ведро выскользнуло из ее ослабевших пальцев и со звонким стуком ударилось о порог, покатилось по земле. На ее лице — загорелом, обветренном, с ранними морщинами — вспыхнула ничем не замутненная радость.

Глаза округлились, стали огромными и влажными, губы разомкнулись в беззвучном возгласе. Она сделала два стремительных шага ко мне через двор, руки уже сами потянулись вперед, чтобы обнять, схватить за плечи, ощупать, убедиться, что цел, что жив.

Но на середине пути, в трех шагах от меня, она замерла. Резко. Будто споткнулась о невидимую стену. Радость на ее лице стала угасать, таять.