Спустя где-то полчаса я прекратил. Вернулся к работе, сделав вид, что просто отвлекался на другие дела. Подтянул калитку, подмел дорожку, потом перешел на чистку хлева. Снова закончив за ошеломительный для прошлого меня срок, полчаса занимался практикой.

В итоге ко времени обеда все было готово, но без подозрительной, пугающей скорости.

За обедом мы уселись за стол, как обычно. Дядя Сева, вернувшийся из лавки, молча и деловито хлебал щи. Тетя Катя, разомлевшая от своего внезапного благополучия, решила поделиться новостями.

— На участке у нас, гляди-ка, вообще все дела переделаны! — начала она, гордая настолько, будто лично постаралась. — Даже доски за сараем, которые уже сгнили наполовину и лежали, никому не нужные, теперь либо выброшены в кучу компостную, либо сложены в поленницу на дрова. Я уж и не надеялась, что такое возможно. Даже соседям время помочь остается! У Марьи загон залатали — она аж прослезилась. Говорит, никто бы так ровно жерди не поставил. Потом к Кузьмичам — дров накололи целую гору.

Я с удивлением слушал, как она либо вовсе приписывала себе мою работу, либо говорила так, что создавалось впечатление, будто мы работали вместе в поте лица. Впрочем, мне было абсолютно все равно.

Ее молчаливое одобрение, отсутствие крика и полная до краев тарелка — вот, что мне было нужно, а не одобрение дяди Севы или благодарности соседей. Я накладывал уже третью порцию, чувствуя, как еда на лету превращается в топливо для жара внутри, когда поймал на себе взгляд.

Федя сидел напротив и смотрел на меня. Не отрываясь. Его глаза сузились до щелочек, и в них горел тот самый тихий, но непримиримый огонь, который я видел в лесу.

Его бесило не то, что я работаю, а то, что мать, хоть и в таком странном ключе, хвалит меня при всех. Для него, признанного ученика сотника, звезды деревни, это было будто пощечина. Его пальцы сжались вокруг ложки так, что костяшки побелели и деревянная ручка затрещала, грозя переломиться.

Я встретился с ним взглядом на секунду. Внутри не было ни страха, ни желания бросить вызов. Просто пустота.

Его злость казалась мне теперь незначительной, как назойливое жужжание мухи. Все, что по-настоящему имело значение, было внутри. Этот растущий комок энергии и путь, который мне предстоял. Я опустил глаза обратно в тарелку и продолжил есть, игнорируя его, как игнорировал бы камень на дороге.

После обеда доделал последние дела по участку. Тщательно подмел двор, чтобы ни одной соломинки, поправил расшатавшуюся дверь в курятнике, вбив новый гвоздь вместо выпавшего. Тетя Катя, выглянув на крыльцо и увидев, что я снова свободен, бесцеремонно махнула рукой в сторону дальнего конца деревни.