— Неужели ты и правда думал, что я просто так отстану? — его голос сочился злорадством. — Что я свои слова на ветер бросаю? Решил, раз мамка тебя пару раз как хорошего пса похвалила, ты уже и выскочить можешь? Забыл, кто ты здесь, чучело? Забыл, где твое место⁈

Я слушал этот бесконечный, убогий поток слов, и внутри поднималось холодное, тяжелое недовольство. Не страх, а именно раздражение.

Весь этот шум, эти жалкие попытки задеть и унизить — они были пусты и не имели веса. Как назойливый комариный писк. Вестись на это, отвечать, пытаться что-то доказать — значило опуститься до его уровня, играть в его мелкую, грязную игру.

В этом не было ни капли смысла. Я просто ждал. Мои глаза следили за каждым его движением, за тем, как напрягаются мышцы плеч, как он сжимает и разжимает кулаки, готовясь к удару.

Наконец он подошел вплотную, так близко, что я чувствовал его запах. Двое его прихвостней, что блокировали путь сзади, остались на страже.

Они прислонились к заборам, стараясь выглядеть крутыми, и бросали бдительные взгляды на оба конца переулка, чтобы никто не помешал их предводителю развлекаться. Теперь мы остались один на один в этом тесном, грязном пространстве.

Федя снова занес руку, приняв свою коронную, отработанную на более слабых стойку. Его кулак был сжат так, что костяшки выступали вперед белыми буграми, готовые к своему подлому, короткому удару, который должен отправить жертву в нокаут.

— Ну давай, — прошипел он, упираясь взглядом в меня, пытаясь пронзить страхом, — только попробуй увернуться. Сделаешь хоть шаг в сторону — сломаю ноги. Будешь ползать тут, как червь, и выть.

Я больше не собирался это терпеть. Внутри все сжалось в тугой, холодный узел решимости. Когда его кулак все по той же траектории рванулся к моему лицу, я просто увел голову в сторону.

Движение было на удивление простым, почти инстинктивным, будто тело само знало, что делать. Рука пронеслась в сантиметре от моего виска, и я почувствовал легкое движение воздуха.

На его лице, вместо злорадства, мелькнуло чистое, ничем не прикрытое изумление. Он не ожидал, что вообще осмелюсь пошевелиться.

Этого мига неожиданности хватило. Я, не думая, почти рефлекторно, выбросил вперед кулак — так же прямо и неуклюже, как тогда, на плацу за школой. Удар пришелся ему в щеку, чуть ниже скулы.

Однако это был не тот слабый, детский щелчок, что был раньше. Голова Феди резко, по-журавлиному, дернулась в сторону, и он, спотыкаясь, отступил на шаг, едва удерживая равновесие.

Он не упал, даже не выглядел серьезно раненым, но на его лице было выражение полного недоумения, смешанного с нарастающим шоком. Он не мог поверить, что я, тот самый дворовый паршивец, не только увернулся, но и смог его ударить. И что этот удар вообще что-то значил, что он был ощутим.