Восторг от этого маленького, но такого важного успеха ударил мне в голову пьянящей волной. Я ринулся вперед, подскакивая к нему, и, вспомнив, как дрались взрослые мужики у лавки дяди Севы, попытался нанести удар в бок, снизу вверх, в печень.

Но я был самоучкой, а Федя — нет. Он годами отрабатывал каждое движение под присмотром Митрия.

Его рука метнулась вниз, и он легко, почти небрежно поймал мое предплечье, зажав его в стальной хватке согнутого локтя. Посмотрел на меня с холодным презрением, демонстрируя всю разницу между моей дикой, необученной яростью и его выверенными, натренированными навыками.

— Дурак, — сипло, сквозь зубы, выдохнул он, и в этом слове была вся его уверенность в своем превосходстве.

Второй удар, уже прямой, без замаха, был куда быстрее первого. Увернуться не получалось, я был слишком близко, а его хватка на моей руке лишала маневра.

Инстинктивно я выбросил другую руку, пытаясь поставить блок. Сила, которую я ощущал внутри, была реальной — удар Феди пришелся в мое предплечье, но не проломил его, как мог бы раньше, не раздробил кость.

Однако он был старше, тяжелее, и его собственный, годами копившийся Дух усиливал удар. Моя рука, не успевшая окрепнуть по-настоящему, не выдержала. Она отскочила от его кулака и с силой, которую он вложил в удар, врезалась мне же в лицо.

Я почувствовал глухой, влажный хруст и резкую, огненную боль, вспыхнувшую в носу. По лицу мгновенно разлилось тепло, и первые, темно-алые капли крови упали на пыльную землю под ногами.

И эта боль, и металлический вкус во рту, и его торжествующая, перекошенная злобой рожа — все это слилось в единый, бешеный клубок ярости. Я не думал. Рванул на себя руку, все еще зажатую в его железном захвате и, воспользовавшись моментом потери им равновесия, со всей дури, с плеча, ударил свободным кулаком. Прямо в самодовольное, ухмыляющееся лицо.

Удар пришелся четко в переносицу. Раздался приглушенный, мокрый хруст. Федя ахнул, коротко и резко, его глаза округлились от шока и внезапной, жгучей боли, и он разжал локоть, выпуская мою руку.

А я уже с глухим, звериным ревом налетел на него, вцепился пальцами в грубую ткань его рубахи, и мы, сплетясь, с грохотом повалились на пыльную, утоптанную землю.

Техника? Ее не было и в помине. Были только грубая сила и одно простое желание причинить боль. Мы катались по земле, месили друг друга кулаками, хрипели, лягались, поднимая облако пыли.

Я чувствовал, как его удары приходятся по ребрам, по плечу, по спине, но боль была приглушенной, далекой, будто доносилась из другой комнаты. Я отвечал тем же. Бил куда попало — в бок, по почкам, по спине, пытался достать голову.