— Бей его, Федь! — донесся чей-то неуверенный возглас.

— Давай!

— Надавай ему!

— Да заткнитесь вы! — просипел я, не разбирая, кому это адресовано.

Краем глаза видел, как четверо его подручных замерли в полном ступоре. Они не ожидали такого поворота. Ждали быстрой, красивой расправы, унизительного избиения, а не этой грязной, животной, отчаянной борьбы на равных.

И теперь никто не решался влезть — они просто стояли, подбадривая своего лидера словами.

— Ах ты… тварь! — выдохнул Федя, устав драться молча. Его лицо было багровым от напряжения, он пытался придушить меня, перекатившись сверху, но я вывернулся, и его пальцы лишь скользнули по моей шее, оставив царапины. — Я тебя… сейчас… костей не соберешь!

— Сам… тварь! — вырвалось у меня, и я всадил ему коленом в живот.

Он тяжело ахнул, но не отпустил. Один из его ударов, пробив мою защиту, все же дошел до цели, звонко, с хрустом ударив по уху.

— Думал, мамка тебя защитит? — прохрипел он. Его дыхание было горячим и прерывистым, прямо в мое лицо. — Думал, она поможет⁈ Она тебя в гробу видела! Ты для нее — хуже скотины!

— Молчи! — рявкнул я, пытаясь достать его голову, но он дернулся, и мой кулак угодил ему в плечо.

— Будешь помнить, чье место у помойки! — Он плюнул, и слюна с кровью брызнула мне на щеку. — Будешь ползать, как и полагается чучелу!

А потом, почти задохнувшись от злости, он выкрикнул то, что, видимо, копилось в нем давно.

— Ты думал… тебя из милости взяли? Потому что ты был таким хорошеньким⁈ — прохрипел он с искаженным злобой и болью лицом. — Деньги! Им заплатили! За то, чтоб тебя, отброс, к себе забрали! Иначе бы сгнил ты в своем детдоме!

Его слова врезались больнее любого кулака. Я замер, и в эту секунду он воспользовался моим оцепенением, перекатился и тяжело уселся мне на грудь, придавив всей массой. Воздух с силой вышел из легких.

— Деньги? — вырвалось у меня, пока он заносил руку для нового удара.

В голове все крутилось, обрывки мыслей не складывались в картину. Я понимал, что много не знаю, но кое-что было очевидно даже мне. Детдома не платят, чтобы из них забрали детей.

Значит… значит, это мои настоящие родители заплатили за то, чтобы меня взяли. Я всегда думал, что они умерли. Тетя Катя так говорила, а я не пытался уточнять, так как понимал, что не было смысла.

А оказывается, вместо того, чтобы вырастить меня самим, ведь у них, очевидно, были деньги, они отдали меня. Или, скорее, отдали деньги, а меня — довеском.

А тетя Катя… она взяла деньги. Получила плату за то, чтобы дать мне кров. И все эти годы она смотрела на меня и видела не сына и даже не человека, а кучу денег.